Дарья Александер

Родилась в 1987 году в Москве. Училась на факультете журналистики МГУ, затем переехала в Париж, где закончила магистратуру Сорбонны. Сейчас живёт в Бельгии, преподаёт языки, пишет рассказы и стихи.
Автор сборника рассказов «Cамая близкая Франция». Публиковалась в журналах «Крещатик», «Зинзивер», «Эмигрантская лира» и в различных литературных альманахах.
Увлекается оперой, танцами и горными лыжами.


Отрывок из произведения «Соложев»

Стекло заледенело изнутри. Старый стол, колченогие стулья и выщербленный паркет покрылись жёсткой блестящей коркой. Затем стёкла лопнули и осыпались на пол ледяной крошкой. В комнату ворвался ветер, взметая вверх снежную пыль. Замороженный четырёхугольник одеяла повис в воздухе и стал качаться туда-сюда, периодически ударяясь о закоченевшие стены. Человек хотел открыть глаза, но не мог ничего разглядеть сквозь слипшиеся от снега ресницы. Пытался повернуть голову, но она не двигалась. Прозрачные руки и ноги вмёрзли в покрытую осколками простыню…

Соложев проснулся и боязливо пошевелил рукой в воздухе. Вроде двигается, всё в порядке. Осторожно спустил ноги в потёртых шерстяных носках с кровати. Аккуратно пробрался к умывальнику и вытянул из рукава пальто одну руку. Вода противно застучала ледяными каплями по кафельной поверхности. Соложев на три секунды засунул дрожащую руку под воду, вытер её полотенцем, покрытым радужными пятнами, и сразу же надел перчатку.

Сложно было сказать, сколько ему лет. Да и сам он не помнил, потому что давно не видел себя в зеркале. Вместо зеркала у него были фотографии. Пересматривая их, он мог точно сказать, что вот здесь ему тридцать, а вот здесь пятьдесят пять, но что было дальше он не помнил. А ещё вместо зеркала у него были картины. Он видел себя в густым синем небе, в гладком кружке масляной луны, в пёстрых цветах, распускающихся на разомлевшей поверхности воды. В тонких профилях девушек, воздушных и как будто случайно появившихся среди этого красочного великолепия.

Работать над картинами было трудно. Ведь на них всегда было тепло. Приходилось отдавать картинам всю оставшуюся энергию. Обычно Соложев ходил в двух-трёх тёплых свитерах. Но здесь приходилось наматывать на шею ещё и ворсистый серый шарф, уже кое-где изъеденный молью. Кисть медленно двигалась по холсту, оставляя огненные следы. Солнечные лучи выжигали яркие пятна на коре деревьев. Девушки медленно обнажались, погружались в воду, и вода шипела на их горячей коже.

Приходилось работать без перчаток, иначе тепло картинам было не отдать. К концу третьего часа Соложев едва держал кисти в заиндевевшей руке. Потом он тихонько ложился на кровать, стараясь поменьше соприкасаться с её мёрзлой поверхностью. Иногда он лежал так аж до следующего утра, неподвижно всматриваясь в отсыревший потолок. Но сегодня Cоложев обещал зайти к Рябисовым на обед. Единственные друзья в Париже, если можно было назвать друзьями людей, которые жили на соседней улице и, кажется, из сочувствия кормили его обедами. А может быть, они это делали потому, что у них всегда была еда на столе.

Для этого нужно было выйти на улицу, на ненавистную улицу где, кроме холода, есть ещё и ветер. Соложев уже давно подозревал, что в твидовом чёрном пальто, подаренном покойной женой, уже появились дыры, через которые бесцеремонно вползают коварные потоки воздуха. Соложев застегнул три пуговицы из когда-то бывших на пальто пяти. На той фотографии, где ему пятьдесят пять, вроде были все. Чёртовы фотографии, всегда они обманывают.

Он спустился по выщербленной лестнице, скрипевшей как целый духовой оркестр, и потянул дверь на себя. Улица ослепила Соложева белёсыми домами и ярким светом, лившимся откуда-то сверху. Деревья привычно перекатывавали воздух по ярко-зелёным листьям. Рядом с ним просеменила старушка в бежевом платье. Затем дорогу перебежала огромная собака с золотистой шерстью, тащившая за собой на поводке рыжую девочку со смешным бантом на волосах. Девочка пыталась притормозить и шаркала по асфальту чёрными блестящими сандалями. Пролетая мимо Соложева, она растерянно посмотрела на него.

Дверь Соложеву открыла Елена Рябисова. Тёмные, лёгкие мазки волос и акварельные черты лица. Когда она подошла к окну, сиреневая тень от балконных растений скользнула по ее  шее и растворилась в бликах невесомого серого платья.

– Даниил, идите скорее, муж уже всё приготовил.

Григорий Рябисов был совсем другим – плотный, густой оттенок загорелой кожи, масляный румянец. Соложеву он напоминал пузатый красный перец с густой фиолетовой тенью под крепким боком. «Техники, техники в вашем перце не хватает», – говорил Соложеву старенький петербургский учитель и поджимал и без того тонкие губы. А нерадивый ученик кипятился и назло учителю рисовал разноцветный перец, без единого намёка на жуткую, густую тень.

– Давайте, давайте, проходите уже, гречка стынет.

Григорий, хотя и вырос Париже, гордился русским происхождением. Каждый день он наваривал огромную пятилитровую кастрюлю гречневой каши. Когда гречка уже была готова, Григорий сливал воду и клал на гречневую гору одну единственную сардельку – для себя. Он уверял, что так сарделька хорошо проваривается и становится очень вкусной.

– Щи да каша, пища наша, – по обыкновению сказал Григорий и пригласил Соложева сесть.

Соложев по-детски крутил ложкой в каше, боязливо ожидая от Григория очередных вопросов.

– Ну что, как ваш день? Как художество? – он довольно хмыкнул, – Как житьё-бытьё?

– В порядке, – отозвался Соложев.

– Как погода? Как шкаф? Ещё не передвинули? Как умывальник, работает? Когда помыться собираетесь?

Cоложев плотнее прижался к жёсткому стулу и сразу замёрз. Как же можно мыться, если везде так холодно? Он меня не понимает. Ему, наверное, тепло. Ему всегда тепло. Поэтому он не боится ходить по комнате, не боится открывать рот и выплёвывать в воздух жалящие вопросы.

– Не надо так, Григорий, – откликнулась Елена. – Я, например, сегодня тоже сильно замёрзла, – ободряюще взглянула она на Соложева.

У Елены зелёные глаза с россыпью песчаных бежевых крапинок. Тот самый взгляд. Точно такой же, какой был у Лизы, когда они наконец-то смогли дойти до лагерной колючей проволоки. Только у Елены в глазах солнце, а у Лизы была луна, запрятанная в тучи. Из туч капала вода и скатывалась по впалым бесплотным щекам. Лиза протянула руки через колючую проволоку и гладила, гладила, гладила полевые цветы, ещё не набравшие краски лета.

А однажды ротный командир заставил их и ещё тридцать человек выйти голыми на мороз. Начальство хотело проверить, как идёт терморегуляция у тех, кто не принадлежал к великой арийской расе. Терморегуляция у Соложева шла хорошо, а у Лизы не очень, поэтому её забрали с улицы через два часа, а его продержали всю ночь. Сначала Соложеву было жарко от боли, когда ненавистный снег стальными иголками впивался в тело. Потом стало всё равно, так, как будто бы он сам превратился в этот снег и готов рвать и кусать всех: и офицеров, и пленников. А потом стало холодно, так холодно, что лёгкие вместо воздуха наполнились льдом.

– Ко мне Александра Ивановна ходить отказывается. Говорит, Соложев не моется…ну и запах, простите, соответствующий, – ворвался в ухо Соложева резкий голос Григория.

Елена стояла у окна и молчала.

– Я лучше пойду, – пробормотал Соложев.

– Ну как хотите, – обиженно проворчал Григорий.

Когда Соложев уже был у двери, к нему подошла Елена и очень просто сказала.

– Не обращайте на него внимание. Он чудак.

– Это я-то чудак, – вскипел Григорий. – Посмотри, сколько на нем одежды! Как капуста! Странно, что он ещё не надумал свои картины одевать…

Соложев медленно побрал к дому, периодически закрываясь шарфом от морозящих потоков воздуха. Изумрудные листья на деревьях шумели и шипели «Как капусста». Мимо пронёсся голубь, курлыкая «одевать, одевать». Заревела и тронулась с места черная литая машина  «Каррртиины, карртиины». Капуста как картины…Одевать капусту. Одевать капусту как картины…

Ночью Соложев не спал. Периодически он вскакивал с кровати и кидался то к одной, то к другой картине. Так и есть – деревья сковало инеем, цветы заледенели и позвякивали на ветру, а девушки превратились в мертвенные тени, стоящие возле стальной кромки затвердевшей воды. Картины надо было срочно греть. Он включил свет, придвинул к себе кисти и палитру и стал судорожно чертить яркие мазки по поверхности самого замёрзшего полотна. Оно оживилось лишь на мгновенье, а потом всё на нём скукожилось от холода, краски утонули в черноте заиндевевших теней. Всё тепло ушло.

К утру Соложев принял решение. Он подошёл к окну и сдёрнул занавески, висящие на хлипком карнизе. Две картины были спасены. Затем он распахнул дверцы шкафа и стал выбрасывать оттуда одежду – изъеденные молью свитера, выцветшие шарфы, ворсистые рейтузы, бесконечные куртки и плащи. Он рылся в куче на полу и каждый раз победно вскрикивал, когда удавалось найти что-нибудь подходящее для картины – например, растянутый свитер или старую выцветшую дублёнку.

Оставалось ещё пять картин. Соложев мужественно стал снимать с себя вещи. Твидовое пальто с чёрными пуговицами и шарф согрели бестелесных девушек, танцующих у озера. Три свитера окутали теплом три портрета, три профиля, уже успевших заиндеветь и почти исчезнуть в затягивающем водовороте мазков.

Последняя картина. Самая любимая. Девушка, лежащая в бирюзовой траве и два огромных синих голубя, кружащих над ней. У голубей на крыльях следы от апельсинового рассвета. А девушка очерчена карандашами солнечных лучей. Медовые блики на кончиках пальцев становятся всё насыщеннее. Девушка вот-вот проснётся. Но вот свет исчез. Трава покрылась колкими кристаллами. Голуби расправили начавшие леденеть крылья и улетели. Не просыпайся. Лиза, не просыпайся. Не надо просыпаться, пока я тебя не согрею.

Соложев накинул на картину свою рубашку. Потом сел и осторожно снял картину с мольберта. Он крепко обнял полотно и лёг на промёрзший пол. Сразу стало спокойно. Он был готов к тому, что своего тепла у него больше никогда не будет.

Через несколько дней, Елена и Григорий, обеспокоенные тем, что Соложев к ним не заходит, сами пошли к нему. Они поднялись по гудящей на все лады леснице и легко открыли тонкую, почти картонную дверь. Посредине комнаты лежал Соложев и неподвижно смотрел в потолок. А в его руках расцветала картина. На ней запорошенная золотистым светом девушка спокойно спала, а вокруг неё летали два голубя с оранжевыми от солнца перьями.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (11 оценок, среднее: 2,09 из 5)

Загрузка...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *