Татьяна Чурус

Люблю писать!

I love to write!

 

 

 

 

 

 

Отрывок из романа «Котел»

Ты!.. Пришел! Ты приш-ш-ш-ё-о-о-ол, ну надо же! А я-то уж думала, Ты не придешь, а Ты взял и пришел! А я-то… У меня ведь… Да что это…

Я лопочу и хлопочу, точно хозяюшка шалая, что приготовила изысканное блюдо для гостя желанного, а гость не торопится снимать свой плащ в прихожей, и блюдо беспомощно и беспощадно стынет на столе…

– Будет, будет, – машешь Ты рукой, своей изящной жестокой рукой, которую я готова облобызать – кинуться пред Тобой на колени и облобызать, – ишь, разбузыкалась.

– Ну почему Ты так долго не приходил, а? – пою я. – Не-при-хо-ди-и-и-ил-л-л-л?

Я пою, по-й-у-у-у, Ты же знаешь, я всегда пою: вот послушай, как красиво: не-при-хо-ди-и-и-и-л-л!

– Э-э, – качаешь Ты головой, – учу тебя, учу – толку чуть! Несешь какую-то муть с жутью! Ну разве это слог? Пустозвон один!

Ну я же так старалась, я же так ждала Тебя, ну что мне сделать, чтобы Ты не уходил? Ну хочешь, я… Ну пожалуйста, ну пожал-л-луйста!!! Ну милый мой, ну хороший мой, ну останься, оста-а-анься-а-а!!! Я прошу тебя-а-а-а! Рома-а-а-аннннн!

Спина твоя мелькает в дверном проеме… Блюдо беспощадно стынет на столе…

***

Сочиняю я. Иду по улице и сочиняю. Сочиняю, сочиняю, сочи-няйу-у-у-у! Голова моя как котел. Большу-у-ущий такой! Чего туда только не влетает. Вот послушайте: па-ра-ра-ри-ра, па-ра-ра-рам, та-ра-ра-рам. А? Ну как? Это я пою-у-у. А петь я могу что ни попадя. Главное, мелодию выбрать поядреней – и базлай себе на всю Ивановскую.

Когда я маленькая была, возьму, помню, в руки микрофон – массажную щетку, встану у зеркала и заливаюсь по-заграничному, ну точно птица щебечу: «Кербен-дермен-турган-байран-дерсен-дерчен-де, ту-ре-майсан-бели-ресте-корпан-дурде-зе». Просто глотку деру. И так часами.

Вот и сейчас я пою – и песенка влетает в мою голову-котел. Под ногами шуршит листва – осень как-никак, на голову падают редкие капли дождя. Сначала одна капля, такая крупная, такая холодная: бум – и бьет по голове, бум-бум – еще две капли. Бум-бум-ту-ру-ру, бум-бум-ра-ра. Ударит – и влетит в котел, ударит – и влетит. И сочиняется там вместе с песней.

А вот и голубь: схватил, дурашка, корку хлеба и зачем-то изо всех сил лупит клювом по земле. Ясное дело, тут как тут его сородичи – и давай отнимать добычу у глупого голубя. Ну, и все дружно влетают в мой котел. И начинают вить там гнездо. И сочиняются вместе с песенкой и осенькой. Ту-ру-ру-бум. Гуль-гуль. Ля-ля.

Вот бы птицей стать! Маши себе крыльями да пялься по сторонам: красота-а-а! Я, когда маленькая была, чуть ли не каждую ночь летала во сне. Парю, помню, над землей, аж дух замирает, а потом бум-м – и сорвусь вниз. И подскочу как ужаленная. И на пол – ба-бах! Страшно-а-а! И всё это тоже влетает в мой котел. И сочиняется там само собой.

Ну вот, плюхнулась. Бум-ба-бах! В желтую мазню из листьев. Брюки теперь будут мокрущие. А я, между прочим, на работу иду. В Учреждение. Я в Учреждении работаю, не хухры-мухры. Вон оно, ну вот эта махина: кривобокая, толстозадая, зыркает на меня холодными стеклами. Хватает за шиворот своими клешнями: опа-а-аздываешь! Бр-р! И лезет в мой котел. Там, понимаешь, вовсю сочиняется, а она прет.

Бегу что есть сил, спотыкаюсь: пу-рум-бум-бум, па-рам-там-там, п-пам. Тьфу ты, башмаки прохудились, каши просят. Честно говоря, я и сама бы сейчас кашки навернула: горяченькой, с маслицем. Я, когда маленькая была, проснусь, помню, а бабушка на кухне уже вовсю кашеварит. А дух такой стои-и-ит! Эх… И вот дух этот влетает в мой котел, да так, что под ложечкой сосет: увх-увх! И кашка влетает, и маслице: вон оно, в самом центре тарелочки, подмигивает мне своим желтым глазком. И бабушка. Голову эдак склонила и глядит, как я кашку уписываю, только щеки ходуном ходят.

А солнце-то разошлось не на шутку: поддало огоньку, ветерок весело раздувает его, треплет кудряшки порыжевших деревьев – они аж вскипают, а вместе с ними вскипают и желтые дома: они в этом вареве тоже кажутся рыжими кудрявыми деревьями.

А я бегу-у-у! Под ногами листва шуршит. И эти желтые осенние листья радостно влетают в мой котел и начинают шуршать уже там: шур-шур, шур-шур. И какая-то старушка села прямо на мощеной дорожке и просит подаяние. Крепкая старушка, плечи вон какие широкие: небось, хорошо подают. Широкоплечая старушка влетает в мой котел. И табличка, которая стоит у ее ног, тоже влетает: «Падайти ради Исуса Христа». Я шарю рукой в кармане – дырка. И лбом об землю – ш-швах – шишка скок-к-к! Да еще и штаны последние прохудились, ну что ты будешь делать!

Но всё, тс-сс! Учреждение! Надо язык за зубами держать. Если там вдруг узнают, что я сочиняю, – голова с плеч. Чикаться не станут. То-то.

Стеклянная дверь подобострастно пятится, чуть ли не ножкой шаркает. Это охранник дядь Петя ласково ощерился своим беззубым ртом и пропускает меня вперед: сильвупля́. И влетает в мой котел.

Я проскальзываю в голодную пасть турникета: его железные зубья лязгают за моей спиной. Л-лязг! Па-ра-ра-лязг!

– Опаздываешь? – Это дядь Петя. – Ишь ты!

И все это тоже влетает в мой котел. Ишь-ты-лязг-пара-ра-рам. Слава Богу, на часах девять двадцать одна. На шесть минут только и опоздала. У нас в Учреждении шутковать не станут: опоздаешь – на ковер вызовут как миленького, в Отдел учета и контроля учрежденцев. Ковер такой красный, потертый: выцветшие клочки ворса торчат словно лишаинки – немало, видать, народу тот ковер топтало. А начальница отдела ну вот будто актриса театра кабуки. Вот смотрю на нее и всё жду: и когда же она скинет маску, свои яркие наряды – и станет живой? Но она влетает в мой котел в кабуковском виде и в ус не дует: у нее такие еле заметные усики под слоем грима.

И вот эта Кабука и две ее приспешницы – одна маленькая и кряжистая, как утка, другая тощая и рябая, как коряга, – ровно в девять тридцать – величественно шествуют к главному входу (попутно влетая в мой котел) и встают около турникета. В руках у Коряги Большущая Тетрадь. Опоздавшие учрежденцы, завидев издали жирное гузно Утки и изрытое бороздами лицо Коряги, втягивают головы в плечи и виновато проскальзывают в железную голодную пасть. Рот Кабуки кривится в улыбке: опозда-а-али. Утка кивает: на десять минут. Коряга поддакивает: уже в третий раз – и что-то записывает в Большущую Тетрадь. Опоздавшие глотают охи-вздохи: охвз! – и расходятся по своим отделам. Там они ждут справедливого наказания.

Один учрежденец, поговаривают, ждал-ждал, рот раззявил, да так и застыл на месте с раскрытым ртом. Ни в какую. Его наказывать пришли, а он лыка не вяжет. И криком-то на него кричали, и пугали, и в Тетрадь Большущую вписали прописью – как стоял, так и стоит. Что делать? Волоком выволокли на свет божий – и в скверике поставили: чего задарма стоять – пущай народ глядит. И всё это влетает в котел и сочиняется там в своем соку.

Большущая тетрадь с треском – хрэ-эсь! –  раскрывается на том самом месте, куда Коряга только что внесла очередное наказание провинившемуся учрежденцу (и будто бы это я, вот ужас-то!): опоздала на десять минут, вопит Тетрадь – взыскать с нее десять тыщ! А то и вовсе: голову с плеч! Хрэ-эсь! Бум! Лязг! Та-та-та-та.

Я тенью проскальзываю перед самым носом у стучащей каблуками Кабуки и ее приспешниц (у Кабуки тощие кривые ножки, и каждый раз я боюсь, что они вот-вот прогнутся и треснут, словно палочки хаси), быстро скатываюсь по еле заметной лесенке, которая змеится в подвал. В том подвале я и работаю. В Отделе оборота бумаг. Бумаги туда спускаются с са́мого Верха. Они кружатся, кружатся, а потом опадают, словно пожелтевшая осенняя листва, прямо на пол. И вот тогда их собирают, подсчитывают, прокалывают в них дырочки, чтобы не упорхнули куда, и подшивают в серые папки: «Входящие», «Исходящие», «Приказы», «Распоряжения». Бумаги не только входят в подвал – они оттуда и исходят. Ясное дело, ведь есть Вход и Исход.

Я часто стою у окна и смотрю на живую жизнь, которая шевелится где-то там, далеко, и мечтаю о том, как я, вот словно исходящая бумага, выпорхну из нашего подвала и отправлюсь на все четыре стороны, туда, где нет никаких учетов, подсчетов, контролей. И всё это влетает в мой котел. И птицы пристроились рядом со мной: задорно двигают своими крыльями, и бабушка машет мне сухонькой рукой, утирая слезы краешком платка. Красота-а-а-а!

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (32 оценок, среднее: 2,34 из 5)

Загрузка...

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *