Татьяна Тураева

Родилась в Ленинграде. Закончила ленинградский институт кино и телевидения. Десять лет трудовой деятельности на киностудии «Ленфильм» и столько же в туристическом бизнесе позволили накопить значительный багаж жизненных впечатлений, которым захотелось поделиться в виде рассказов, повестей и эссе. Первые публикации моих рассказов появились в русскоязычном журнале «Express Kinisi (Греция) в 2008 году, первая книга повестей и рассказов «Хвост саламандры» (издательство Дума, Спб, редактор Белинский А.И. ) в 2013 году. В 2015 году была принята в Союз Писателей России. Печаталась в альманахах «Молодой Петербург», «Студия», журналах «Другие люди», «Три желания» . В 2016 году в издательстве ИТ-Пресс в поддержку женской прозы России вышел сборник «Красота на кончиках мыслей» , в котором была опубликована моя повесть «Морок».

 

Отрывок из произведения: «Морок»

 

В старой  петербургской квартире с окнами на Фонтанку и запутанным лабиринтом  коридора проживала  обыкновенная семья:  пожилые  родители-пенсионеры и их красавица-дочь Софья, которую по разным критериям можно было назвать и молодой, если сравнивать  по возрасту с родителями, и не очень, если считать, что молодость – это до двадцати пяти. Софье стукнуло тридцать два.

Жизнь в  семье подчинялась распорядку дня дочери, и родители вращались  вокруг нее, как планеты вокруг солнца. По будням  темп заботы снижался до расслабленного, по выходным  шел в напряжении.

 

Субботним днем  мать семейства  Эмма Леонидовна, как обычно, крутилась по хозяйству и ждала дочь к обеду, но время тикало, а Софьи все не было, и Эмма Леонидовна привычно забеспокоилась. Надо сказать, что эта сухонькая маленькая женщина с птичьим профилем  сморщенного, будто сжатого в кулак личика, все время жила в состоянии внутреннего волнения, и тревожные переживания стали ее обычным состоянием, выработанным годами.

Когда часы начали отсчитывать шестой час, входная дверь хлопнула, и раздался  стук упавших на пол ключей, Эмма Леонидовна обрадовано вздохнула: наконец-то! Она поправила фартучек и засеменила встречать дочь.  Мир снова  наполнился для нее смыслом.

– Софьюшка, почему так долго? – поплыл в глубину квартиры  ее дребезжащий голосок. Мы с папой  пообедали без тебя…

Она  успела увидеть, как  статная фигура дочери в ореоле рыжих волос мелькнула в коридоре и скрылась за дверью своей комнаты.

– Я не буду обедать, времени нет, – ответила дочь  из-за закрытой двери. – Мне надо срочно привести себя в порядок. Не занимай, пожалуйста, ванную…

Эмма Леонидовна огорченно всплеснула руками: дитя отказывается от питания! И вернулась на кухню, но ненадолго.  Не то скука, не то привычка держать  происходящее в  семье под неусыпным хозяйским контролем, вновь толкнула ее   к плотно закрытым дверям –  на этот раз ванной комнаты, где уединилась  Софья. Она приложила ухо к щели между дверью и косяком и   прислушалась к доносившимся оттуда  звукам, но  кроме шума водяных струй ничего не услыхала.  Постучав костяшками прозрачных пальчиков по дверной филенке, она задергала ручку двери  и заботливым голоском пропела:

– Софьюшка, детка, у тебя все в порядке? Водичка не слишком горяченькая? Нет? А не очень  холодненькая?

Услышав в ответ:  «мама, иди к себе, не мешай»,  Эмма Леонидовна с облегчением вздохнула: дочь жива-здорова, не упала в обморок, не захлебнулась водой, не сломала руку или ногу, поскользнувшись на кусочке мыла. Все в порядке.   Она еще раз прислушалась к звукам из-за двери и мелкими шажками направилась к себе.

На пути Эммы Леонидовны  коридор  вильнул  углами  и уперся в тесный тупичок с двумя дверями, ведущими в комнаты. Давным-давно  эти комнаты были одним помещением  –   просторным залом в некогда  огромной  петербургской квартире, целиком принадлежащей прадеду  Эммы Леонидовны,  известному ученому-востоковеду. После революции квартира  стала коммунальной, а в середине двадцатого столетия,  когда  из  «коммуналок» с длинными, как беговые дорожки, коридорами, нарезали  помещений помельче,  пятидесятиметровый  зал  в четыре окна  превратился в пару одинаковых  комнат-близнецов, которые стали частью отдельной квартиры. Планировка квартиры получилась странной, запутанной, и не всякий входящий  мог сразу понять, куда он попал. Тем не менее, жилье было типично петербургское, сохранившее  дух старого, дореволюционного времени, что придавало домашней атмосфере некоторую загадочность и своеобразный шарм.

 

Жилые комнаты в квартире разнились, как день и ночь.  Та, что справа, считалась родительской и принадлежала  Эмме Леонидовне и ее мужу Илье Борисовичу Она  была так  перегружена  старинной  мебелью, что походила на склад  в антикварном магазине, где количество предметов на один квадратный метр  зашкаливает.

Зато комната по левую руку, принадлежавшая Софье, смотрелась  более   просторной. При входе в нее взгляд  цеплялся  за четыре крупных предмета – широкую тахту,  прикрытую клетчатым пледом, современного вида платяной шкаф, массивный письменный стол и высокий – от пола до потолка – старинный дубовый стеллаж, забитый до отказа книгами и журналами. Большое зеркало в бронзовой раме висело напротив входа и благородно украшало интерьер, увеличивая в своем отражении те издания, что не поместились в стеллаж и разновеликими стопками кое-как лежали на полу, громоздились на  подоконниках. Деловые бумаги и папки занимали всю поверхность стола, даже служили подставкой для ноутбука.

 

Оказавшись в тупичке,  Эмма Леонидовна  не стала заходить на свою территорию – там было, как всегда, стерильно и тихо, да на кушетке спал, просматривая  послеобеденные сны Илья Борисович, и направилась в соседнюю. Половицы паркета чуть скрипнули под ее птичьим телом,  створки  двери бесшумно приоткрылись.  Юркнув на священную  территорию дочери,  она  быстрым движением  цепких пальчиков вытащила из кармашка халата тряпочку величиной с носовой платок, и суетливыми движениями прошлась ею по всем предметам, что попались на пути. Потом поправила занавески на окнах,  одернула плед на тахте, взбила подушку.

От этих действий   вещи, принадлежащие дочери, будто приосанились перед прислугой, позволяя себя оглаживать и сметать невидимые глазу пылинки, приняли гордый и неприступный вид. Эмма Леонидовна еще раз  оглядела пространство – не осталось ли что-нибудь не затронутым ее материнской заботой?  – но, заслышав из коридора  быстрые шаги,  удалилась в свою комнату.

Дочь – божество, чудо чудное, диво дивное, подарочек на старости лет пожилым родителям  –  вход матери на свою территорию  запрещала.

– Не тронь мои бумаги, книги, вещи! Не лезь в сумку, шкаф…Оставь меня в покое… Пусть будет, как есть! Это  моя стихия… –  требовательно чеканила слог   Софья,  если замечала, что какие-то  предметы были сдвинуты с привычного места и тем самым потерялись в пространстве ее жизненного беспорядка.  Ей было достаточно одного  точного движения,  не ошибаясь ни на миллиметр, чтобы  нырнув узкой кистью руки  в ворох бумаг или вещей, выудить оттуда именно ту, нужную в данный момент бумагу или вещицу.

 

При визите маменьки с  тряпочкой,  качество беспорядка в комнате Софьи существенно менялось,  приобретая вид аккуратной свалки, ходы в нем терялись, связь хозяйки с окружающими ее предметами распадалась. Софья сердилась, выговаривая матери свое возмущение, нарушала мирную тишину  квартиры громким голосом.

Эта крупная рыжеволосая женщина,  вся в цветущей красоте   женственного  тела и выразительного лица  с  зелеными, как у русалки,  глазами, точеным с чуть заметной горбинкой  носиком и пухлым чувственным ртом, даже в раздраженном состоянии  была иконой для матери. Каждый взгляд, направленный Эммой Леонидовной на дочь, светился любовью и умилением, что и неудивительно – было  чем любоваться. Невероятным казалось другое  – и Эмма Леонидовна постоянно об этом помнила: как в свое время у такой невзрачной стареющей пары, Ильи и Эммы, мог зачаться, выноситься и родиться этот  прелестный человеческий экземпляр?

Моральные устои  семьи не давали повода сомневаться в истинном отцовстве Ильи Борисовича, а трудная и желанная беременность Эммы у всех на виду – в материнстве. Да и в лице Софьи, как бы ни шушукались соседи-недоброжелатели, проглядывали черты и матери и отца. Приходило на ум сравнение: мол, бывает и так, бывает, но редко, когда кусочки биологической мозаики, состоящей из двух тусклых цветов, вдруг, удачно смешавшись,   неожиданно выдают  загадочный яркий узор. Хотя –  что и говорить! – даже если бы дочка родилась серенькой мышкой  с куриными мозгами, и тогда родительский взгляд любовался бы ею и восхищался. Так устроено зрение любящего сердца.

Однако своя ложка дегтя в этом чудном творении природы имелась.  Не то судьба уготовила Софье полный комплект достоинств в обмен на духовное одиночество, не то  одиночество явилось следствием достоинств, а, может быть, и родительское теплично-восторженное воспитание сказалось, но при всей красоте и способности  притягивать мужские взгляды, она, дожив до тридцати  двух лет, все еще оставалась незамужней.

 

Точка отсчета, с которой  заметный расцвет красоты Софьи вызвал волнение в мужских рядах, пришлась на период ранней юности. В ту пору возрастного созревания родители твердили дочери:  вся эта пресловутая любовь-морковь второстепенна, и, по сути – грязь и головная боль, не вздумай, боже упаси, и прочие предостережения. А потом успокаивали, мол, всему свое время. Правда, когда придет это время, не уточняли. Боялись они за свое сокровище и трепетали над ним  крылышками, оберегая и охраняя. «Сокровище»  из  желания иметь  собственное мнение, все-таки позволяло  принимать ухаживания от влюбленных парней. Просто так, из любопытства. Некоторые были допущены ею ближе, чем на расстояние вытянутой руки, а один – самый взрослый и мужественный – даже удостоился познакомить ее с чувственной стороной отношений между мужчиной и женщиной.

Было на тот момент Софье шестнадцать, а кавалеру все двадцать. Софья в свои годы смотрелась вполне физически зрелой девицей, а благодаря умственному развитию, взрослой. Внимание солидного кавалера с усами польстило  юной деве и толкнуло на первый серьезный эксперимент, но – увы! – он оказался  неудачным.  Не то  кавалер проявил себя недостаточно опытным в искусстве любви, не то просто был тороплив и эгоистичен, но разочарование, постигшее ее в результате познания, отложило  стойкий негативный отпечаток. Боль и некоторые физические неудобства, которые она ощутила, слились в  мозгу  в   брезгливое чувство отвращения.

Неприятным открытием Софья поделилась с Майей –  единственной близкой подругой. Майя  была  девушкой некрасивой, но весьма компанейской, возрастом чуть постарше Софьи. Секунду подумав, Майя  сделала успокаивающий вывод: первый раз  не показатель, надо пробовать еще.  Подруга  считалась девицей в амурных делах продвинутой, к ее мнению можно было прислушаться, но Софья не смогла перебороть первое впечатление. Так у нее выработалась линия поведения, ставшая дурной привычкой – влюбленных в себя  кавалеров ни в грош не ценить и, постоянно  подкалывая их, высмеивать. Она будто неосознанно мстила всей мужской братии  за что-то личное, недооцененное,  не прощая  им ни единой ошибки речи, ни одного неверно сказанного слова. Она придиралась к их манерам, тыкала носом при оговорках, не пропускала случая уесть до печенок. Какое-то время   особо терпеливые  кавалеры сносили унижения от не в меру язвительной Софьи, но потом   отскакивали от нее, как теннисные мячики от стенки и исчезали за горизонтом.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)

Загрузка...