Татьяна Красикова

Писатель, журналист. Пишу повести, рассказы, сказки для взрослых и детей. публиковалась в Беларуси, России, Германии, Украине, США.


Отрывок из произведения «Фифа»

Сон был похож на явь: мальчик лет двенадцати, упираясь коленками в землю, толкает перед собой валун. От натуги мальчик хрипит и стонет. Его руки и ноги ободраны до крови. Волосы и рубашка мокрые от пота. Мало-помалу валун продвигается к берегу, стиснутому с боков кустами и зарослями крапивы. У кромки воды – другой валун, плоский и гораздо больше того, что катит мальчик. Силы мальчика на исходе. Дыхание прерывистое. Наконец маленький валун прижимается к большому валуну. Мальчик опускается на землю и медленно, с трудом, поворачивает голову. Я вижу лицо утопленника, распухшее, с выпученными глазами, – узнаю себя и просыпаюсь.

Частью сознания, сохранившейся от парализовавшего меня ужаса, понимаю, что этот ужас вызван не только сном. За ним что-то стоит, и это что-то, неведомое, и от этого ещё более страшное, душит меня своими жуткими лапами – ни вдохнуть, ни пошевелиться, ни закричать. А вокруг черно. Ночь в дачном посёлке не такая, как в городе, в ней нет световых бликов и полутеней, лишь вечность тьмы.

С трудом отдираю себя от постели. Выставив вперёд руки, ощупью, нахожу дверь. Толкаю её, перешагиваю через порожек. Шарю рукой по стене над головой – ищу выключатель, не нахожу. Соображаю: тридцать лет назад выключатель был над моей головой, сейчас он где-то на уровне подбородка: я вырос.

Тихий щелчок выключателя – свет загорелся. Чувство ужаса отпустило, но следом навалилась тоска. Подобной душераздирающей тоски с густым замесом вины я не испытывал, даже когда умер отец. Тоска по нему тоже рвала сердце, но всё-таки позволяла жить.

Бесформенной кучей костей и мышц я сижу на стуле. Глаза блуждают по кухне. Её обстановка предельна проста: стол, покрытый клеёнкой; два старых стула, полка с посудой и два обшарпанных кухонных шкафчика. На одном – допотопная, ещё из прошлого столетия, двухкомфорочная газовая плита. Шланг от неё выведен в дырку в стене: на улице баллон с газом. Над столом картинка из иллюстрированного журнала (маки) и чёрно-белая фотография. На ней мне лет шесть: тугие щёчки, круглые глаза, улыбка от уха до уха и кудряшки.

Странно видеть свою фотографию в доме, где не был более тридцати лет, и вернулся, лишь для того чтобы его продать.

Тоска, ни на мгновение не отпускавшая меня, достигла такой силы, что я застонал, и тут же в кухне появилась мама.

– Что? Что сынок? – услышал я её задыхающийся от страха голос.

Дрожащими руками мама притянула мою голову к своей груди, поцеловала в макушку, потом стала нашёптывать ласковые успокаивающие слова. Но в отрочестве, когда я мучимый ночными кошмарами, будоражил криками весь дом, мамино присутствие успокаивало меня, а нынче вызвало лишь раздражение и желание поскорее высвободиться из её объятий.

Я резко, наверное, даже чересчур резко отстранился от мамы. От неожиданности она качнулась и чуть не упала. Лицо и без того бледное, побледнело ещё сильнее.

– Не надо было сюда ехать.

Я давно уже смотрю на маму с затаённой болью: она бодрится, красит волосы, у неё всегда хорошая стрижка; элегантная, идущая ей одежда; по утрам она делает гимнастические упражнения, ходит в бассейн, но, несмотря на все усилия, старость уже проросла в ней. Сетью морщин, дрожанием рук, шаткостью походки, забывчивостью. Процесс старения ускорился после смерти моего отца, и я не в силах его, не то что остановить, даже замедлить.

Выпростав руки из-под широких рукавов халата, мама чиркает спичку за спичкой и жалобно сетует, что в этой стране всё, даже спички, не как у людей. Наконец спичка загорается, и мама подносит её к конфорке. Голубое пламя обжигает её неловкие пальцы. Отдёрнув руку, она ставит на огонь чайник и только после этого опускает обожжённые пальцы в кружку с холодной водой.

Мы пьём чай. Я то и дело ловлю на себе тревожно-вопросительный взгляд мамы, наконец, не выдерживаю, спрашиваю, что её беспокоит.

– Нет… ничего… – отвечает мама, – это я так… Ты не спишь, вот я и подумала, почему? Мне что-то не по себе. Тебе тоже тут не по себе, да? – она взяла меня за руку, заглянула в глаза и вновь повторила, что нам не следовало сюда приезжать.

Мама выглядела такой маленькой, такой старенькой и несчастной, и теперь уже я, полный сострадания, обнял её за плечи и стал успокаивать.

– Мам, – бормотал я, – тут такие же люди, как у нас, может, лишь не такие открытые и улыбчивые. Объясни, чего ты боишься?

– Мне всё равно, какие тут люди, – быстро, нервно ответила мама. – Я за тебя боюсь, – тут она запнулась, будто сказала что-то лишнее, поспешно отодвинула чашку с недопитым чаем и покинула кухню.

Я же, оставшись в одиночестве, попытался расшифровать сон. Камень, который я с таким упорством толкаю во сне, – это мои жизненные проблемы. Их набралось изрядно. Тут и смерть отца, и категорический отказ жены от рождения второго ребёнка; и недовольство дочерью из-за того, что она оставила музыкальный класс ради футбола; и мой недавний переход на более оплачиваемую, но абсолютно не интересную мне работу. Как тут не захлебнуться?! Отсюда и лицо утопленника…

Объяснение вполне логично, на нём можно было бы остановиться, но меня смущает, что ни одно из перечисленных выше обстоятельств не может быть причиной испытываемого мною ужаса, даже смерть отца. Она трагична, горестна, даже ужасна, только это совсем иной ужас, он связан с безысходностью и болью утраты.

Ночь помалу отступает. Я жадно тянусь глазами к чуть посветлевшему небу, краешек его мне виден через окно. Утро всегда предвестник выздоровления. Мои мысли, то скованные тоской и ужасом, то хаотически мятущиеся, проясняются, и я внезапно соединяю недавний свой кошмар с маминым нежеланием, чтобы я приехал сюда, и её словами: «Я боюсь за тебя». Вдруг за моим сном стоит какое-то неизвестное мне событие, произошедшее на даче, где я когда-то так беззаботно и счастливо жил летом под присмотром бабушки и тёти?

Они любили меня, но не допекали своей заботой, а когда я подрос и научился плавать, даже отпускали с друзьями на реку.

Река тут роскошная: широкая, с песчаными пляжами. По одну сторону её – полоса дачных посёлков, перемежающихся лесом, по другую – могучий сосновый бор. В грибную пору мы добирались до него на лодке.

Дачная вольница прекратилась, когда мне было двенадцать лет. Я заболел на даче воспалением лёгких. Мама увезла меня в Москву, и, как оказалось, навсегда.

Между нашим отъездом в Америку и последним моим летом на даче прошло два года. Во время летних каникул меня держали в душной Москве, но к бабушке и тёте, несмотря на мои просьбы, не отпускали.

Утренний свет ещё робок, его неяркость сглаживает острые углы предметов. Я продолжаю вспоминать. Тётя и бабушка приехали прощаться. Тётя протянула мне альбом с фотографиями, но мама заставила меня вернуть его. Из-за этого между мамой и тётей вспыхнула ссора. Папа и бабушка увели меня в кухню. Там мы втроём пили «прощальный», по словам папы, чай.

Когда бабушка умерла, мама не позволила мне поехать с папой на её похороны. А на недавние похороны тёти я не поехал сам. Посчитал, что моё присутствие на них не обязательно.

Получив извещение о наследстве (у тёти детей не было), я какое-то время сомневался: ехать за ним – не ехать. Мама всячески отговаривала меня от поездки. Были истерики, слёзы. Может, это и сыграло свою роль – я решил ехать, а мама решила сопровождать меня.

В Твери мы поселились в комнате тёти, которая служила одновременно и спальней, и гостиной, и кабинетом. Мебель: платяной шкаф, диван, кресло-кровать, письменный стол, два стула, комод и тумбочка, – располагались по периметру комнаты. Одну стену занимали чешские книжные полки, другую – ковёр. Ещё один ковёр, изрядно вытертый, лежал на полу. Длинные, до пола, шторы обрамляли окна. С потолка свисала люстра в пять рожков. В комнате было обилие ваз, статуэток, подсвечников и прочих безделушек. Простенки украшали иллюстрированные календари и фотографии в рамках.

На маму обстановка комнаты действовала угнетающе. Ну а я, вернувшись в своё детство, смотрел на всё с нежностью и любопытством.

В тумбе под телевизором лежала стопка фотоальбомов. Каждый был аккуратно подписан. Меня заинтересовал альбом с надписью «Дача».

– Ты сюда не копаться в прошлом приехал, – недовольно сказала мама. – Продадим твоё наследство – и домой.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (5 оценок, среднее: 1,80 из 5)

Загрузка...