Сергей Марчик

Родился во Владивостоке, живу в Минске. По образованию журналист. Главный редактор литературно-художественного альманаха «Новый Вавилон». Первые стихи написал в первом классе школы. Первые слушатели — родители. В 14 лет мне приснилось стихотворение, которое утром записал. С тех пор литература стала частью моей жизни. Поэзия на первом месте, но пишу и прозу.Печатался в периодических литературных изданиях России, Беларуси, Украины, Азербайджана, стран Балтии, Болгарии, Франции и Израиля. В литературных конкурсах никогда прежде не участвовал.

Born in Vladivostok, live in Minsk. Educated as a journalist. Chief editor of literary-artistic almanac «New Babylon». The first verses were written in the first grade. The first listeners — parents. At the age of 14, I had a poem in the morning recorded. Since then, the literature became a part of my life. Poetry in the first place, but writing and prose.Published in the periodical literary journals of Russia, Belarus, Ukraine, Azerbaijan, Baltic States, Bulgaria, France and Israel. In the literary contests have never before participated.

 

Стихи

АДГЕЗИЯ ЧУВСТВ

***

На полувыдохе –  за дверь,

где залихватская метель

январским заметает снегом.

Ты спишь. Тепло хранит постель

почти родного человека.

 

Слова действительно важны,

хоть не всегда они нужны

и чаще, попросту, помеха.

Уйду, расскажут этажи

подробно всё прощальным эхом.

 

Мы случай не перечеркнём.

Он свёл нас и разводит, в том

не то судьба, не то стандартность.

За дни, что были мы вдвоём,

я объявляю благодарность.

 

АРИТМИЯ

I

Три, два, один… Ступени

переступая, – прочь!

Туда, за порог, где тени

город взялись толочь

на множество разномастных

не связанных микроструктур

ТЦ и ларьков каркасных,

малолитражек и фур,

кафе, заводских объектов,

билбордов, растяжек, витрин –

солнцем направленный вектор

прожорливостью един.

II

Выход – он выпад. Выдох,

вдох и опять. Пора

вклиниться в габариты

крошечного двора,

где, что ни метр, заткнут

в выверенный генплан;

из сверхзадач, стройплощадка –

первая в списке мирян.

Судя из характеристик,

новый растёт Вавилон.

В нём в духе натурализма

дольщики без панталон.

III

Плоть моя леденеет,

кровь  – сплошной хладагент.

Если заиндевею,

слёз не прольют по мне.

И уподоблюсь снежинке,

плюхнусь плашмя в сугроб,

тот, что с утра инстинктивно

дворник лопатой сгрёб.

Не привлекая внимания

у проходящих людей,

после весеннего таянья

в звонкий сольюсь ручей.

IV

В грохоте электричек

и в толчее рельс,

что-то до боли личное

определённо есть.

Так и всегда, стоит прошлому

лишь как-нибудь маякнуть,

должно, по мере возможности,

переосмыслить свой путь.

И, кто конечные выводы

в силах использовать впредь,

тот не лишён прозорливости

будущий день узреть.

V

Тут на погосте старинном

тишь и покой. Крест

храма как сердцевина.

Как суете протест.

То ли ввиду общих выслуг,

у архаичных оград

всем вопреки здравым смыслам

свежие склепы стоят.

Видно, законы и присно

избранным будут, увы,

даже покойным не писаны.

Что говорить о живых?

VI

Своеобразный паноптикум

всюду и подле нас.

Не в состоянии оптика

видеть, что видит глаз:

определить потаённое,

сюрное, редкое – то,

что теоретикам комнатным

в головы и не взбредёт.

Благо, в эон праапистиса

есть, кто не втянут в процесс

сбора в ряды нигилистов и

веруют в силу чудес.

VII

Ночь без зазрения совести

входит ко мне. Будто,

темень вокруг – предисловие,

повествование – утром.

Может, окно – проводник?

Взять бы его и завесить.

В нём мой уставший двойник

бледен, понур, бестелесен.

Может, всё наоборот?

Нет и нет! Нагло лгут стёкла!

Точки расставит восход.

Разве что, он меня проклял.

VIII

Когда волхвы хотели в зал

Войти к дитяти,

Иосиф долго размышлял,

гостей впускать ли?

Устал, замёрз и дал добро;

лежал младенец в яслях,

коптили свечи потолок,

был пол соломой застлан.

Дары внесли, а позади,

за спинами, у входа

на землю падал свет звезды

с ночного небосвода.

 

ИЗ ВЕЧЕРНИХ ЗАМЕТОК

I

Под этот ветер в спину, в понедельник,

напомнивший, что отпуск так не скоро,

какой-то местный массовик-затейник

под окнами рвал глотку страшным ором.

Высоток стены – это ведь не люди

и вызывать наряд они не станут,

а как стояли, век стоять и будут,

громадны, безразличны, непрестанны.

II

Пусть шум и гам. Когда хорош коньяк,

не испоганят вечер даже «Вести».

Скажи, Зворыкин, что пошло не так?

Ты б здравствовал, мы выпили бы вместе.

Сижу  и думаю: неужто нам конец?

Хотя о чём я?! Как из анекдота –

Внизу вон эволюции венец

склоняет даму к продолженью рода.

III

Пусть время всемогуще и его

Процесс необратим, но у людей же

нет времени  хотя бы оттого,

что отнимают время мелочи и вещи.

Исход для всех один. Наверняка,

к концу пути не раз поразмышляем:

в аду взаправду жарят потроха?

И рай ли то, что именуем раем?

 

ОКНА на сквер

I

Мой скверик. Хочешь и не хочешь, –

пока природный есть форпост,

глядишь за сменой оболочек,

сверяешь ход земных желёз;

пока со стороны магнитит

укромных насаждений пласт,

пока упругих веток нити

сплетаются в иконостас

и держат небеса макушки –

резвее бьётся в венах юшка.

II

Приап, изрядно перебрав

и с навигацией напутав,

узрел диковинный ландшафт

на непроторенном маршруте.

Ни виноградников с холма,

ни кипарисов, ни оливы;

береза, тополь и сосна –

дендрологическое диво!

Он, впечатлённый не на шутку,

решил, что тронулся рассудком.

III

Менял наружность сотни раз

пейзаж окрестный и чем дальше,

тем шире город рос и власть

передавал многоэтажкам.

Мифологический божок

не появлялся. Лес, неистов,

оберегал себя как мог

от кранов и бульдозеристов…

Квартал безлик, уныл и сер;

и меж домов – зажатый сквер.

IV

Здесь время словно тормозит

И, обостряя в людях чувства,

любой случайный индивид

его становится союзник.

Натуры глубина и ширь

сумели влиться в площадь сквера,

являя первозданный мир

прямоугольного размера –

приют, отдушина, защита

от посягательств монолита.

 

***

Век живи и век крутись –

актуально так сегодня.

Мы прожить мечтаем жизнь

И свободно, и доходно.

Прём туда, где хода нет;

Умножаем капиталы,

прозапас хотим иметь,

чтоб и внукам перепало.

А сгорим – бросаем труд,

привечаем рюмкой пьянство.

С головой уходим в блуд,

Упрекая государство.

 

СТРОФЫ

I

Что приносит разлука?

Ты узнаешь сполна.

Без звонка и без стука

навещает она.

Ибо коли уж вышло,

порча тут ни при чём.

Значит, кто-то был лишним.

Не на месте своём.

II

По заслугам воздастся.

Не руби сгоряча.

Из укромных запасцев

кругляши сургуча

разломают пред нами ж,

предоставив суду

от глаз скрытую залежь,

и востребовав мзду.

III

В межреберье клокочет,

в членах ломит. Та боль

отголосок побочный

мирских хлебосольств.

Вот такая оплошность –

взять и выйти в тираж.

Жизнь – кривая дорожка.

Память – тяжкий багаж.

IV

Из меня, из тебя –

двух мятущихся агнцев,

эти дни ноября

навсегда растворятся

в жёлто-рыжей листве

былью и небылицей.

Ни во мне, ни в тебе

Осень не повторится.

 

КОНЕЦ ЗИМЫ

Февраль на исходе сил.

Весна готовит набег

в конечном счёте свести

приевшийся всем снег.

 

Внезапное «карр» вверху,

где голых стволов ряды

пернатый издал брехун,

как будто поблагодарил.

 

И вторя ему с земли,

в холодные небеса,

что губы не произнесли,

то выразили глаза.

 

* * *

Не желая чужого и лишнего,

глуховатая и слеповатая

молит бабушка скромно Всевышнего,

за людей и людьми распятого.

Постояла в сторонке, зашамкала,

озираясь на храм разрушенный.

Это с виду – больная и шаткая.

Сколько скрыто в ней силы недюжинной!

То ли я, прыгнув в будни ежовые,

ни покоя не ведал, ни милости

и она за меня непутёвого,

у защитников сверху просила. Я

смотрел на себя неприметного

и старался увидеть хорошее.

А старушки как  будто и не было.

Только шёпот ее: «Славься, боженька»…

 

***
В краях заснеженных рождённый,
простонародным языком
общаюсь с каждым мне знакомым
и человеком, и пеньком.

В обход литературной речи,
как есть, на равных меж собой,
я назначаю людям встречи
и изъясняюсь с муравой.

Привычки нет болтать напрасно –
спасибо вам, отец и мать.
Я выражаюсь чётко, ясно,
всегда по делу, так сказать.

Не уважаю пустозвонов;
за всякий ляп держи ответ.
Всего основа –  это слово,
без слова ничего и нет.

Пускай как лапоть средь учёных
мужей столичных, для меня
куда важнее чтить законы,
что мне дала сама земля.

Моё житьё иного рода.
Глубинки быт — вот мой уют.
И знаю, здесь открою рот я,
меня услышат и поймут.

 

ПРЕДО МНОЮ СПЛОШНЫЕ ДОРОГИ…

Предо мною сплошные дороги

Лентой тёмной лежат впереди.

Ты, печаль, моё сердце не трогай,

Я твержу в сотый раз: «погоди»…

 

Над осенней землёю клубится

Пеленою молочный туман,

В моё тело, как путник, стучится

Дикий ветер из северных стран.

 

И нельзя мне свернуть, не иначе

Обещает погода грозу.

Я ж не плачу, поверь, я не плачу.

Просто выбило ветром слезу.

 

Всё равно ведь, никто не заметит.

Не узнает, чем полон мой путь.

Только дикий и северный ветер

Биться будет об мокрую грудь.

 

СПАСИБО

За день прекрасный, чудный этот

Спасибо мне сказать кому?

Конечно, мог бы для сюжета

Продолжить дальше, мол, всему,

 

Чем окружён, к чему причастен

И в том же духе. Не затем

Из дома вышел я пораньше

Туда, где нет гнетущих стен.

 

Необходима передышка

От посягательств суеты

И я сбегаю как мальчишка

Периодически в кусты.

 

Сегодня нового маршрута

Координаты приберёг

И отправляюсь с добрым утром

За двери вон на марш – бросок.

 

И вот иду. Лежит неброско,

Ещё не сбросив чары сна,

Лесной массив, а там – берёзка

И скромно рядом с ней  сосна.

 

И кажется сперва, меж ними

Нет общей связи никакой,

Но получилось, что родными

Они растут и в снег, и в зной.

 

Зачем причины знать соседства,

Когда есть очевидный факт?

И если им хватает места,

Не тесно им, пусть будет так.

 

Не часто средь людей некровных

Пример единства приведёшь.

В сторонке друг от друга, словно

Им с кем-то близость невтерпёж.

 

Держать дистанцию не ново

Среди прямоходящих, пусть

Послужит дружбы эталоном

Деревьев тех простой союз.

 

Когда прогулку я окончу,

В воспоминаньях унесу

С собой пропахший воздух почвой

И их – берёзку и сосну.

 

КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН

Люблю, когда колокола звонят

И купала на барабанах храма

На солнце отражаются, горят,

И тянутся крестами в небо прямо.

 

И всё, что докучало, что упрямо

Покоя не давало дни подряд –

Обыденных страстей людская драма –

В пугливой спешке пятится назад.

 

И отойдя на время от всего,

Что окружает, и к чему привычен,

Запоминая каждый звук и миг,

 

Я радуюсь, что где-то высоко

Седой и очень мудрый есть старик,

Которому я здесь не безразличен.

 

***

В русской печке щёлкают дрова.

Тянет дым. Теплынь от жара в хате.

Замирают на губах слова

От моих нетёсаных объятий.

 

Я гляжу в знакомые глаза

И тону в них, будто так и надо,

Укрываюсь в русых волосах

И доволен тем, что счастье рядом.

 

Перед этой женщиной земной

Я как есть и предлагаю душу.

Отчуждённый внешней простотой,

Понимаю, только ей я нужен.

 

Разделяю чуткие слова,

Отзываюсь крепостью объятий.

В  русской печке щёлкают дрова.

Тянет дым. Теплынь от жара в хате.

 

***

Песнь мурлычет серый кот,

Выпускает когти в кресло.

Знать бы, что он там поёт,

Деревенский друг облезлый.

 

Заодно не спеть мне с ним.

По – кошачьи ни словечка.

Друг на друга мы глядим,

Он у стенки, я на печке.

 

И выходит у него

Мелодично так и ловко.

До чего же хорошо!

Вот, что значит, обстановка,

 

Когда всё путём идёт,

Лад в душе, порядок в доме.

Песнь мурлычет серый кот.

Я на печке в полудрёме.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (5 оценок, среднее: 1,20 из 5)
Загрузка...