Ольга Шипилова

Стихи и рассказы пишу с трех лет. Произведения публиковались в белорусских печатных изданиях: «Зорька», «Семья», «Ранiца», «Школьная газета», «Женская газета», «Друг пенсионера». Участница и финалист международных литературных конкурсов, книжных проектов и фестивалей искусств. Автор журналов: «Чайка» (США), «Кругозор» (США), «Метаморфозы» (Беларусь). Образование высшее: политолог-юрист. Член Белорусского литературного союза «Полоцкая ветвь».

Отрывок из рассказа «Птицы, летящие на Восток»

 

Тихо! На улице вечность!

Ангелы входят в сердца!

Ангелы, свет и беспечность –

Всюду, везде, без конца!

Я вошла в аудиторию, она была пуста. Приступ волнения накрыл меня, отзываясь мелкой дрожью в коленях. Мой дебют в качестве преподавателя политологии готовился окончиться, так и не начавшись. Гуманитарная кафедра медуниверситета медленно погружалась в тишину. Еще несколько быстрых стремительных шагов по коридору, легкий стук в двери соседней аудитории и все полностью умолкло ровно на один академический час. За стеной раздался приветственный мягкий голос моего коллеги – преподавателя психологии, потом чей-то веселый смех, снова мягкий голос и еле уловимый шелест книжных страниц. «Счастливчик! – подумала с легкой грустью я. – Занятия только у русскоязычных групп – это привилегия». Мне не сильно посчастливилось. Моими слушателями оказались иностранные студенты. Более того группа состояла из представителей совершенно разных стран, классов, полов и религиозных исповеданий. Я взглянула в журнал: семь Мухаммедов из Сирии. Один из Ливана. Девочка из Йемена по имени Ахлам, две девочки из Дели с одинаковым именем Лакшми. Палестинец, азербайджанец. Все остальные граждане Туркменистана – парни и девушки. Всего двадцать пять человек. Двадцать пять пар глаз, судеб, стремлений и надежд. Двадцать пять будущих врачей. Пятьдесят рук, готовых бороться со смертью. Я стояла одна в пустой аудитории. Что делать, когда группа упорно отказывается осчастливить меня своим присутствием? Это был серьезный вопрос для молодого преподавателя. Бежать ли к заведующей кафедрой? Звонить в деканат? Или просто молчаливо ждать, глотая слезы своей собственной несостоятельности? Я выбрала последнее. Отвернувшись от входной двери, я обессилено подошла к огромному окну. На улице было тихо. Лишь веселые воробьи чириканьем своим донимали бездомного серого кота. Теплый сентябрь ронял на сухой тротуар пожелтевшие листья кленов. Встав на цыпочки, я потянула форточку на себя, и удивительный аромат осени с легким запахом ванильного мороженого ворвался в пустое помещение. Я все стояла и стояла, вглядываясь туда, где верхушки сосен на самой окраине города сливались с небом. Синий и зеленый. Солнце и красные гроздья рябины. Серый кот и серый асфальт. Мерно тикали часы на белой стене аудитории и тишина, которую нарушала лишь я своим частым дыханием.

Дверь осторожно приоткрылась, растревожив осеннюю мелодию в пустом помещении. Я обернулась и увидела в дверном проеме смуглую мордашку в голубом хиджабе, которая широко улыбалась мне, обнажая красивые белоснежные зубы. Улыбка была настолько искренней и ослепительной, что я зажмурилась. А когда я все же открыла глаза, то с удивлением отметила, что парты, которые одиноко стояли в ожидании, начали потихоньку заполняться студентами, шорохами, тетрадями, карандашами и ручками. На мой вопрос, почему группа не пришла вовремя, они лишь улыбались, и от улыбок этих все вокруг казалось белее белого. Когда все окончательно расселись, я встала у доски и представилась. Имя, фамилия и отчество были слишком сложны для восприятия, поэтому я написала их на доске. Мои подопечные  открыли тетради и усердно пытались повторить на первом листочке то, что видели на доске. Я, молча, наблюдала за этими стараниями. Буквы выходили кривыми, неровными и непонятными им самим. Каждый себе под нос бубнил мое имя-отчество, ошибался, ломая язык, а после заливисто хохотал, пихая соседа в локоть. Двадцать пять пар черных сверкающих любопытных глаз смотрели на меня. Не глаза, а миндаль, солнце Востока! Аромат рынков и шумных площадей, чая, кофе, индийских благовоний, корицы, кальяна, плова, лепестков роз, шафрана и шаурмы – все смешалось воедино в этой скромной белорусской аудитории, у которой до этого дня не было запахов и красок. Все смешалось, как сотни разноцветных лоскутков тончайшей ткани смешиваются в кружащемся летящем костюме восточной женщины во время чарующего танца.

Наш первый вводный урок политологии. В январе – сложнейший экзамен, который предстояло достойно выдержать теперь уже моей многонациональной группе. По десятибалльной системе ниже «шестерки» им получить никак нельзя, ибо у себя на родине они просто не смогут поступить в ординатуру. Экзамен на русском языке, а с русским у моих слушателей полная беда. Я медленно, по слогам, начала объяснять, что же такое политология, ее предмет и объект, методы. Группу это мало интересовало. И, должно быть, многие слова были просто им незнакомы. Девочки из Туркменистана постоянно копошились, что-то искали в сумочках, хихикали и никак не могли устроиться поудобнее. Мальчики играли в морской бой. Ахлам из Йемена рассматривала в небольшое зеркальце свой голубой хиджаб. Палестинец склонился над мобильным телефоном, азербайджанец систематично поднимал руку и на ломаном русском спрашивал, что я знаю о Карабахе. Мухаммед из Ливана демонстративно зевал и, скрестив руки у себя на груди, изучал потолок. Сирийцы же наоборот проявляли неуемное любопытство в вопросах моего происхождения, замужества и количества прожитых лет. Две Лакшми из Индии жались друг к другу, словно им было холодно, и синхронно качали головами из стороны в сторону, как китайские болванчики, не переставая показывать мне обнаженные белые зубы.  Я смотрела на них округлившимися глазами, не зная, как, каким образом, какими усилиями и стараниями смогу вложить в эти головы политическое знание. Причем не просто вложить, а научить понимать, владеть, использовать его в своей врачебной деятельности, умело доставать из своей памяти в нужное время: грамотно и  непринужденно. За этот академический час мало что было достигнуто. Я печально отметила про себя, что на практических занятиях мне придется делать начитку лекций, ибо мои студенты в общем потоке с русскоязычными группами не успевают записывать за лектором. Нам предстояла серьезная большая работа. К сожалению, всю меру этой серьезности понимала лишь я одна.

Едва время, отведенное для политологии, подошло к концу, моя группа, облегченно вздохнув, начала с шумом покидать аудиторию. Я смотрела им вслед – они, уходя, оборачивались, благодарили и упорно коверкали имя-отчество. Опустошенная, я вернулась в преподавательскую. Все тело ломило, дрожь в коленях не унималась, сердце стучало в висках. Что мне с ними делать? Как научить их проявлять уважение к себе и предмету,  друг к другу, в конце концов? Еще на занятии я заметила, как ловко они могут использовать жесты, взгляды, чтобы унизить недостойных себя. Арабы недолюбливали туркменов, девочкам-туркменкам пришлась не по душе Ахлам, и всем вместе им были неприятны студентки из Индии. Каждый сам за себя, за свой народ и государство, которое считает лучшим среди других таких же государств. Так не годится! С этим мне придется что-то делать! Но что именно? Советов здесь никто не даст. Среди преподавателей царит такое же мнение, где каждый сам за себя, за свои планы, амбиции, взгляды и внутренние ценности. Где нет никакого дела до проблем другого человека, где нет нужды делать над собой усилие, чтобы хотя бы попытаться понять своего оппонента. Одно единственное мнение на всех и всегда, когда другое просто не приемлется, потому что так было есть и будет, потому что кто-то давно один за всех решил, что это черное, а это белое, и голубым или желтым оно не станет никогда. Я стояла возле своего стола, так и не решаясь присесть, когда в преподавательскую начали входить мои коллеги. Они ехидно улыбались и так же ехидно поздравляли с первым боевым крещением. Мне было неясно, что именно их так веселит, словно они и не люди вовсе, словно они родились сразу опытными преподавателями с двадцатипятилетним стажем своей научной деятельности и государственной наградой на груди.

– Учи хорошо! Да не опозорься с ними на экзамене! Я не посмотрю, что иностранцы! Требования для всех одинаковые! – угрожающе пыхтел лектор по политологии, для верности широко расставив ноги и выгнув грудь колесом.

Мне стало неприятно, и я отвернулась к окну. Внизу моя иностранная группа быстрым шагом чертила серый сухой асфальт. Все шли врозь, не вместе, отдельно друг от друга. Так же как и мы, преподаватели, в своем кабинете, объединенные общей задачей, но растянутые внутренним эго по разным углам. Призванные научить любить и уважать жизнь во всех ее проявлениях, национальностях, религиях, мироощущениях. Любить человека, ибо он и есть жизнь, любить целый мир внутри человека. Но что мы могли им дать, когда этой любви и знанию о ней сами были не научены?

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (71 оценок, среднее: 2,79 из 5)

Загрузка...