Олег (В) Игнатьев

Родился в Кемеровской области. Работал фотокорреспондентом в одной из сельских газет, художником в салоне народных ремёсел, дизайнером, матросом, разнорабочим и т.д. Пишу стихи и прозу со школьных лет. Выступал со своими песнями по студенческому телевидению Новосибирского электротехнического института (ныне НГТУ), городам и сёлам Новосибирской области. В 2008 г. вышла книга стихов и прозы «Поэзия проходных дворов. Холодные осенние сумерки». Некоторые произведения опубликованы в электронном виде на различных интернет-ресурсах. В настоящий момент продолжаю писать прозаические произведения и стихи, занимаюсь графикой и искусством татуировки.

 

Отрывок из романа «Мерцание»

— Знаешь, мне кажется, я здесь уже была. Стояло такое же лето, именно такое: и с этим же солнцем, и с этой же дорогой. Дорога особенно похожа… И точно так же я ехала в машине, за рулём которой сидел молодой мужчина. Офицер. В так шедшей ему форме. – Моя спутница сделала неопределённую паузу. – И машина… Это был большой белый кабриолет. Знаешь, такие иногда показывают в кино про войну. На мне было светлое, лёгкое платье… в больших красных маках… — Она снова сделала паузу, как будто задумалась.

Да, я помнил: это был белый «Mercedes-Benz 320 cabriolet» 1939 года выпуска.

— Вернее… Может быть, я была не именно здесь, — продолжила она, — но в очень похожем на это месте.

Всё совпадало. Я вспомнил последние мгновения: девушка в лёгком, светлом платье, и пистолет, направленный на меня…

Это светлое, так шедшее ей платье…

Я притормозил автомобиль и свернул, медленно ведя его, с асфальтированной дороги на пыльную полевую. Проехав ещё немного и оставив за собой просёлочную колею, мы остановились в травах, где я заглушил двигатель.

— Как великолепно! – выйдя из машины, воскликнула моя юная богиня. — Как красиво! Боже, как красиво! Смотри, как красиво! – обращалась она уже ко мне.

Я лишь улыбался. Да, это было действительно чудесно: и это поле, и лес за ним, и небо, ещё не выцветшее полностью, но застиранной косынкой молодой крестьянки, брошенной ей с плеч своих в травы уходящего лета, едва голубеющее в этих травах.

Я учился теперь видеть этот мир таким, какой он есть, не давая оценок, но констатируя факт. Это было нелегко, но когда ты, глядя на цветок или в безоблачное небо, не топишь их в своих восторгах, построенных на оценках, а просто созерцаешь существующее, удивительным, непостижимым для себя самого образом сливаешься и с этим цветком, и с этим небом. Они просто есть. Они – часть Мира, мы — часть Мира, и мы сливаемся в целое. Только целое и целостное может быть настоящим, только целое может быть совершенным. А разве совершенное подвластно оценке: красиво-некрасиво?

Я обнял свою любимую и мы, слившись в долгом поцелуе, легли в густую траву…

После нежных ласк, когда, став единым, мы насладились любовью и друг другом, я сел рядом с ней и, взяв тонкую сухую травинку, провёл этой травинкой по прекрасному молодому телу: от правого соска её налитой молодостью груди к животу и ниже…

— Ещё, — она лежала с закрытыми глазами.

«Ещё».

И снова мы голыми целовались в траве, и лёгкий ветер ласкал наши тела, как будто был частью нашего праздника любви. Впрочем, он и был его частью: мы сливались друг с другом, мы сливались с природой, мы сливались с Богом. Мы были двумя каплями, растворёнными в океане Мира, двумя каплями, растворёнными в океане Бога.

Я встал, надел лишь джинсы, так как на рубашке спала сейчас моя милая девочка, и пошёл по полю. Состояние, какое овладело мной, было похоже на то, что случилось когда-то в далёком детстве, когда я гостил у двоюродной бабушки в деревне.

Пятистенная изба её, побеленная до ослепительной снежной белизны изнутри, со столом, на котором красовался старинный самовар у открытого окна, с кроватями в белых кружевных покрывалах и часами-ходиками на стене стояла над рекой, рядом с такими же красивыми небольшими домиками, чьи огороды спускались к самой воде. С одной стороны деревеньки было несколько небольших перелесков, с другой – на противоположном берегу этой тихой, неширокой реки – поле, на котором росли васильки.

Однажды, сидя у окна и глядя на улицу, а было мне тогда лет семь-восемь, я вдруг почувствовал, как влетевший в окно свежий ветер принёс что-то необыкновенное: запахи в тот же миг стали другими – они стали как будто нежнее, легче, и что-то удивительно незнакомое, а потому волнующее, примешивалось к ним, словно лёгкий аромат неведомых цветов присутствовал в воздухе. Небо стало другим. Оно не изменилось внешне, конечно нет, но в нём появилась какая-то глубина, какой-то особый свет. И краски вокруг стали другими. Дышать стало легко, и блаженство посетило маленького человечка. Какая-то сила заставила выйти меня на улицу. Я вышел из дому, встал посередине дороги, и возвращавшиеся из полей крестьяне улыбались мне. Лица их были светлыми и чистыми, и добро исходило от этих людей. Эта неведомая сила открыла мне иное видение мира вокруг. До того момента я смотрел на жизнь глазами, на которые взрослые успели напустить пелену сна; тогда же, в тот вечер, я вдруг увидел, почувствовал нечто новое. Объяснить всего, что со мной произошло, в ту пору я себе не мог. Видимо, природная дикость, что приходит в этот мир с каждым новорождённым существом, в том числе и человеческим, взяла, как и полагается, верх над разумностью, каждодневно культивируемой огрубевшим, расчётливым умом взрослых людей. Подобные состояния впоследствии случались со мной часто и длились подолгу, но постепенно они как-то затёрлись, потускнели и превратились в отдельные краткие эпизоды. А, взрослея и становясь на путь самостоятельной жизни, я не заметил, как они и вовсе исчезли. И вот теперь, после стольких лет, эта неведомая сила вновь овладела мной, и я увидел, как когда-то в детстве, мир вокруг себя. С той далёкой поры и до сего момента я лишь смотрел на него: в поле зрения попадали сексуальные партнёры, коллеги по работе, люди, живущие рядом, другие физические объекты; всякие заботы, дела. Теперь же я увидел его — этот Мир — трезвым взглядом, теперь я прикоснулся к его душе. Эта тайная сила снова помогла мне осознать себя полностью. И эта сила…

Прошло не более четверти часа, когда я вернулся и увидел её дрожащую всю, обхвативши руками колени, сидящую на помятой траве.

— Что с тобой? – я встал перед ней на колено.

Она дрожала, и тёмные круги от размазанной туши вокруг глаз делали её похожей на загнанного, затравленного и измученного охотниками зверька.

— Я убила его, — сказала она негромко.

Я молчал. Теперь я поднялся с колена и стоял напротив неё. На душе в эти мгновения было так спокойно и ровно, так вдруг сделалось легко и смиренно, что уже не имели значения ни жизнь, ни смерть. Я просто был. Лишь сейчас я по-настоящему перестал бояться смерти, потому что по-настоящему почувствовал жизнь.

— Я убила… тебя, — проговорила она медленно.

 

Облака, плывущие в голове, облака, плывущие внутри меня, закрывали небесную высь моей души, но со временем их становилось всё меньше. Облака мыслей, что поднимались с поверхности моего внутреннего океана, порой настолько сгущались, что превращались в чёрные тучи, закрывающие синь небес. И тогда гром и молнии сотрясали мой мир, и бушующий океан накрывал меня с головой своими волнами. Но время, которое я потратил на путь домой, развеяло эти  тучи, и теперь тихий солнечный свет лился с чистых небес сознания. Лишь лёгкие облачка появлялись на небосводе время от времени, уже никак не способные заслонить собой мою вселенную.

 

Возвращались мы, когда городок уже засыпал, и только пьяные мужички на окраине, сидя на сваленных и уже почти сгнивших брёвнах у покосившегося забора, матерились громко, ругая власть, цены, капитализм и жизнь вообще.

— Вон, разъездились тут, … их мать, на машинах. А тут, как папа Карла пашешь, сука, день и ночь и не хера нет, – с вызовом, развязно и громко, глядя в нашу сторону, когда мы проезжали неспеша мимо, вылил, словно помои из ведра, свою ненависть один из пьяных мужиков в военных штанах и неопределённого цвета и фасона пиджаке.

— Это он про нас? – спросила моя спутница, до того всю дорогу молчавшая.

Она была явно удивлена и одновременно расстроена услышанным.

— А про кого же ещё? – с налётом лёгкой иронии улыбнулся я.

Не было ни злости, ни ненависти к этому человеку. Восьмиклинка набекрень и «беломорина» в зубах делали его едва ли не собирательным образом к портрету русского провинциального мужичка, застрявшего в так и неоконченной социальной революции. Мужичка, но не народа, потому что слово «народ» безлико и расплывчато, как булькающая жижа под колёсами телеги, нагруженной амбициями политиков и всяким историческим хламом, в котором каждая новая власть выискивает милые ей одной потасканные и потрёпанные временем вещицы. Человек же велик и индивидуален изначально. Другое дело, что с детства всякого вновь рождённого человека тщательно убаюкивают, чтобы он никогда и ни за что не смог стать самостоятельным, а был бы частью «народа», частью общества. Эдаким инвалидом-побирушкой при заботливых отцах страны.

Этот мужичёк спал крепким сном, как и большинство людей в этом городе. Ходил на работу, пил горькую, ночью закрывал глаза, ел три раза в день, ложился в постель с любимой когда-то женой, но всё это было по инерции, всё это было окутано пеленой сна. Сон, сон, сон. Бесконечная тьма. А во тьме можно жить только на ощупь. И как радуются люди, когда им удаётся в этой кромешной темноте ухватиться за рясу религиозного пастыря или за хвост поводыря-политика. Но трагедия заключается в том, что и пастырь, и политик сами не видят пути и идут во тьме наугад, при этом громко и раскатисто бася о том, что они-то знают дорогу. Вот только беда — спотыкаются поводыри отчего-то и когда спотыкаются, голос их сбивается до фальцета, за которым проглядывается страх.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (101 оценок, среднее: 2,86 из 5)
Загрузка...