Наталья Лесцова

Наталья Лесцова живёт в Оренбурге. По первому образованию врач. 12 лет преподавала в Оренбургской медицинской академии, кандидат медицинских наук, доцент. Лауреат премии Губернатора Оренбургской области в сфере науки и техники.
В 2016 году окончила Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького (курс прозы лауреата премии им. А.И. Солженицына, премии «Русский Букер» Олега Павлова).
Начала писать прозу с 2008 года. С 2012 года член литературного объединения им. В.И. Даля при Оренбургском доме литераторов, с 2017 года член Союза писателей России. Автор работает в традиции, проза историческая, социальная, деревенская, детская.
Историческая повесть об уральской деревне времен Великой Отечественной войны «Седьмая рана» опубликована в журнале «Наш современник» (№3, 2015). Автор лауреат премии VI Международного Славянского литературного форума «Золотой Витязь» (2015).
В переводе на болгарский язык в электронном журнале «Литературен свят» опубликован рассказ «Муха». Произведения публиковались также в газете «Литературная Россия», в журнале «Литературная учеба», альманахе «Гостиный двор», юбилейной анто-логии «Друзья, прекрасен наш союз!», в журнале «Московский вестник», альманахе «Вертикаль» (Нижний Новгород), на электронном литературном портале «Молодое Око».
Наталья Лесцова принимала участие в форумах молодых писателей России в Оренбурге и Нижнем Новгороде, автор книг прозы «Седьмая рана»(2016) и «Музыка для мамы» (2017).

Отрывок из произведения «Седьмая рана»

– Ты чего на них кинулся?! – хмуро спросил отец. – Ты чего против них можешь, а? Дурень ты, Колька. Тебя ж соплёй пришибить можно, что муравья. А ты на них, здоровых мужиков, замахиваешься. Война, Коль, там, далеко, на западе идёт, а твоя уж всё, кончилась! Баста!

Отец взял со стола бутыль и понёс её в чулан. Мать вышла из горницы, и, посмотрев на сына с укоризной, стала хлопотать у печки. Следом появилась Глафира и объявила:

– Значит, Коля, так. Бешеным ты стал до своей самой последней степени, потому проживать здесь больше не будешь. Таков наш сказ. Детей перепугал – плачут, успокоить не можем с Алькой вдвоём. А как заиками сделаются? Чего тогда? А этих… – она мотнула головой в сторону табуреток, на которых сидели немцы, – коли тронешь, с нами иметь будешь дело.

– Чего? – попытался было подняться с места Николай, но закачался и снова неловко сел на пошатнувшуюся табуретку. – Шалавы! Чё, боитесь, что я вас позову строить?! Брёвна таскать, крышу крыть… Да я лучше сдохну, а не позову. Уйдем с Надюхой, и больше вы нас не увидите.

– Ага, не увидим, – ухмыльнулась Глафира. – Это ж как вы со двора выходить собираетесь? Через трубу, может, на метле, иль ещё как по-другому?

– Глашка! Колька! – одёрнула их мать, с силой двинув лавку ногой. – Щас как возьму ухват! Господи, да как же помирать-то, коли время придёт?! Вы ж друг дружке глотки перегрызёте!

Николай выругался и, сверкнув глазами в сторону сестры, медленно встал. Осторожно, по стенке, он пошёл в горницу, остановился было, придерживаясь за косяк, ссутулился весь и, покачиваясь, направился дальше.

– Мама, да что ж я, злыдня какая?! – взвилась Глафира. – Или ведьма?! Или кто?! И чего я ему, Кольке-то, враг, что ли?! Только вот как нам всем тут находиться?! Своим двором пускай живут. И всё у нас наладится. Чай, родня…

– Да уж, – покачала головой мать, – родня! От такой родни беги, беги, да не спотыкайси. И как, дочка, не совестно тебе? Ты-то уж сколько за мужиком, а всё с нами живёте.

– Чего-чего? У моего мужика, сироты безродной, помочь некому, чтобы строиться. Не виноват он, коли один, что месяц на небе, чего понапрасну который раз тыкать мне, мама?! Война, а я при мужике, при детях!

– Нашла чем гордиться. Да Стёпка, коли б не война, уж давно спилси б и под забором подох. Скажи, что свезло пьячужке, вот и вся его гордость, вместо Егора Плотникова оставили трактористом на два села. Тот передовой, непьющий был, царствие ему небесное, вместо него Стёпка твой и живёт теперича. Да коли Егорша не выпросилси всеми правдами и неправдами на фронт, сроду б не видать твоему Стёпке брони, как чёрту алтаря!

– Вот вы чего городите, мама?! – завопила Глафира. – Ну, выпьет мужик в праздник, да в выходной когда, и чего? Они, выходные-то эти, когда были?! Напашется, намёрзнется в степи, что ж ему, и не согреться?!

– «Греется» не кажный божий день твой Стёпка, конечно, но куды почаще праздников, – возразила мать.

– Опосля работы, – продолжала наступать и оправдываться Глафира.

– Да хоть опосля, хоть не опосля, а всяко было б лучше, коли он хоть через раз бы пропускал, а не тянулся к ей, проклятущ-щ-щей. Стыдно ведь от людей! Они похоронки получают, а он дома, и пьёт, собака, – со слезами в голосе упрямо возражала мать дрогнувшим голосом.

– И нечего мне стыдиться, – становилась на дыбы дочь. – Он надрывается с утра до ночи, у него и руки ломит, и спину, а вы всё попрекаете. Эх, мама, мне все бабы в деревне завидуют! Им бы хоть какого… Хромого, старого, больного – лишь бы мужик рядом был!

Мать, устав от бессмысленного разговора, уткнулась в печь, делая вид, что занята и ничего не слышит. Глафира, обиженно хмыкнув, удалилась в горницу.

Отец в разговор не встревал, хотя всё слышал, стоя в чулане. Когда дочь ушла, вышел и сел за стол, положив перед собой руки, сжатые в кулаки. Вены, навеки вспухшие синими тяжами под сухой тёмной кожей, выдавали застывшую усталость натруженных рук, и, казалось, местами даже лежали поверх кожи – так они были велики.

– Чего учудил-то? – тихо спросил он у матери.

– О-о-х-х, – тяжело вздохнув, отозвалась она, доставая из печи чугунок со щами.

Подав ему в миске дымящееся, с капустной кислинкой, пахнущее сытой сладостью  варево,  мать села напротив.

– Беда, отец, чуть не случилась, – глядя на него исподлобья, засовывая выбившиеся волосы под платок, начала она. – Как ты уехал утром, девчата следом на работу подались. Ребятёшки спали ещё. Только я блинцов ржаных им спекла, слышу – крики. Гляжу, а это Колька вилы схватил – и на немцев. Сам кумачовый, глаза бешеные, трясётся… Я подбежала, вилы отняла, выпроводила его на работу. Он рыжему рубаху всё ж таки порвал, успел, я заштопала потом, но мог натворить делов. Господи милосердный, съездил бы он, блажной, к батюшке, что ли, в Краснохолм, почитать бы над ним да исповедать, можа, утихомирился бы, а?

Она рассеянно и грустно потупилась, потом встала и пошла к печке. Взяв тряпками чугунок с картошкой, вернулась к столу, снова села, но теперь рядом и, понизив голос, продолжала:

– К обеду я его опять укараулила. Встретила, проводила, ребятам велела переждать в балагане, туда им хлёбово снесла. А вечером Пеструха загуляла…  Стадо пришло, а она с бычком за огороды унеслась, зараза такая, ну, да ладно, думаю, хоть яловой не останется, и то хорошо. Я налыгач взяла да ребят кликнула, пошли туда. Они обращения с коровой не знают, кричат по-своему, басурманы, от неё в стороны чураются. Да ещё бык рожи́щи на них наставил, глазищи выпучил ─ и сама ничё не могу, и они не умеют. И страшуся за них, чтоб не покалечил бычок иль корова рогом, ответ за них потом держать перед прорабом. Ой, заналыгали кой-как корову, отогнали бычка, повели её домой. Рыжий – впереди с коровой, второй рядом – с вилами, я следом. Дошли – а тут Колька как на грех навстречу. Да выпивши.

– Он же в рот не берёт, – удивился отец.

– Ой, беда, отец… Он, пока нас не было, нашёл бутыль в чулане, отпил маленько – я помню, сколь было-то, – а много ли ему, бедовому, надо?! В башке тут же и помутилося. Стал на этих бросаться, кричал, матюгался, потом вилы схватил, что у сарая стояли, и давай за ними гоняться вокруг саманов, я и не поспевала. Глашка выскочили с Надькой, но подойти тож боятся, кричат в сторонке, а ему и не слыхать. И где силушку-то взял?

– Так выпивши завсегда море по колено, – вздохнул отец.

– Вот-вот, – согласно закивала мать. – Гонял их, гонял, потом, видать, выдохси, бросил вилы, да как давай рыдать! Прям в голос, хуже, чем вдова пузатая на похоронах. Упал на земь и с дикими криками рыдает, а сам про между ними орёт: «Ненавижу!» Ох, отец, ох, и испугалась я, думала, что умом тронулси. Немцы тожа спугались, вижу, вылупились на него, а сами того и гляди слезу пустют. Глашка крестится, Надька плачет. Ребятёшек поперепугал, Алевтинка их в дом увела. Колька по земле катается, что зверь раненый, орёт, как ошалелый, а я и делать чего не знаю. Грудь сдавило всю, продохнуть не могу, век прожила, отец, а такого не видывала. Ой, святые угодники, и не видать бы никому! И врагу не пожелаешь! Опамятовалась я когда, душа во мне ожила-то, кинулась его усмирять, с земли поднимать, а тут рыжий, Гвида этот, как стукнет ногой по корыту, и тож как заголосит чего-й-то по-ихнему, руками машет, кричит, ругается на кого-й-то,  тож весь бешеный сделался, волосы рвёт, рубаху на себе рвёт! Ой, отец, светопреставление! Второй-то, молоденький, кинулси к нему, говорит-говорит ему, потом ухватил за рубаху, а он дернулси, ворот вырвал чуть не с концами и всё кричит по-своему, грозится куда-й-то, пинается по сторонам, куды достанет, бьёт, чего подвернётся под сапожищи… Этот второй размахнулси тогда и по морде ему, рыжему-то… Ой! Он сразу тут и замолчал.  Глашка  было  кричать на них затеялась, потом смолкла, а Колька сделалси…  Что  мёртвый, ей богу!  Глядит на немцев, не шелохнётся, а потом затрясси весь, бросилси к ним, стоят все вместе, обнявши, три мужика и рыдают, ой, кто б сказал – не поверила б. Колька их в избу повёл, велел на стол накрывать, наливать. Девчаты кой-чего собрали по-скорому, а те боятся, присели скраюшку, глядят на него с опаской.  Глафира в горницу ушла, к детям, а Надька тут, рядом трётся, но не подходит, встала в углу, глядит. Колька налил этим и говорит: «За победу!» – и выпил.

– А они? – широко открыв глаза, тихо спросил отец.

– Выпили, – махнула рукой мать. – Не-е-е, не подавилися. Видать, и им осточертела эта война до блевотины. Чужбина – она и есть чужбина, всем дома лучше. Этот Гитлер ихний, тварь, башкой своей дырявой не думал, куды лезет, и не чаял, поди, что они у нас будут говно месить, да нам же дома строить вместо того, чтоб нами тута командовать.

– Эх, мать, – усмехнулся отец, – его и самого наши в дерьме утопят, как до тудова дойдут, да его, вражину, в плен возьмут. Чтоб нахлебался досыта, выродок!

– Уж хоть бы дошли, родимые, Бог им в помощь, – взмолилась мать, – да поскорее. Можа, и Гриша нашёлся б и вернулся, а?

Отец молчал. Он тоже не хотел верить в то, что второй сын погиб. Надеялся, молился перед образом. Каждый раз, засыпая с вечера, про Гришку вспоминал, утром просыпался с надеждой – вдруг от него весточка какая будет?

– Ждать надо, мать, всё равно надо! И надеяться надо. И строить, и детей рожать, и врагов бить, и хлеб растить, – встав из-за стола, решительно сказал отец. – На то она и жизнь.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (13 оценок, среднее: 2,00 из 5)

Загрузка...