Март Вулф

Пишу.


Реализм «Апория бездомного кота»

отрывок

Сегодня утро не было добрым, оно редко бывает добрым к тем, кто посылает его едва продрав глаза. Он лежал и лучи солнца жадно бросались на его закрытые глаза, веки тихо нагревались, нашептывая: «Джон, вставай, сукин ты сын!». В этот же момент будильник напомнил о ненависти к себе. Тот, кто придумал это устройство, не любил задерживаться в сонном царстве и вечно опаздывал. Мудак. С этой мыслью бренное тело медленно пошло на подъем, как мощная пружина отоженной стали на отжиме, и взгляд сполз с побеленного потолка, на котором едва были заметны пятна старой побелки, на не менее старый гостиничный шкаф. Собрав всю свою волю, которая явно была не на его стороне, он сделал завершающее движение, не торопясь встав с кровати, направился в ванную для утреннего туалета. На полу валялся толстый, коричневый блокнот с потертыми углами, не закрывающийся из–за растрепанных страниц и вложенных в него смятых листочков с суетливыми, мертвыми записками и очерками, сделанными в спешке, в погоне за мимолетно пролетающим вдохновением, написанными на том, что было в тот момент под рукой – салфетки, лотерейные билеты, билеты на автобус, газетные обрывки. Джон взглянул на отдыхающую на полу книжонку и по его внутренностям пробежало печальное чувство бездарности, котороя заключала его в оковы разочарования, ничтожного бездействия. Бездействия от того, что он не может сесть и начать писать хоть что–то. Хочется выпить. Вдохновение забирает из этого мира и уносит на далекие листы бумаги. Снова.

В ванной перед зеркалом посещает только одна мысль — если ненависть к себе по утрам можно было бы измерять, собственная совесть казалась бы пушинкой. Прежде чем жить с человеком, посмотрите на него в 6 утра, это здорово бодрит. Покрутив краны, он добился того чего хотел — по телу, словно из орудия кавалерии, выстрелил мощный напор кипятка, которым можно было заварить кофе. В этот момент глаза наливаются кровью, трескается жопа и наружу выходят настоящие, неподдельные эмоции. Весь приобретенный, выработанный лексикон за годы жизни моментально сбегает, оставляя настоящую брань старого сапожника или токаря, выражающую боль мирскую. Кричащий, скулящий, с ошпаренным задом, поскользнувшись из ванны вылетает и падает его величество Джон. Будем знакомы. Его тело встретил жесткий ледяной пол из плитки.

Гравитация – беспощадная ты сука! Лежа в таком положении, ты понимаешь, как ты жалок.

– С добрым утром. – Прошипел сквозь зубы он, бездыханно лежавший как на столе патологоанатома. Конечно, Джон не был из тех, кто жалуется, но понимал, что мир склонен к личностному насилию, поэтому обнаженное бессилие помогало смириться. Оставив идею «освежающего, утреннего душа», он, безликий мастер, взялся собираться в дорогу. Натянул старые джинсы, черную, со смешанным запахом пота и «Олд Спайса», футболку и провелся рукой по волосам, убирая их со лба, поднял ежедневник с ручкой, взял свой скудный, порваный рюкзак, в котором хранились пара футболок, пиджак и белье, рядом стояла старая пишущая машинка в кофре, настоящая красавица, с тумбочки он подцепил пачку сигарет и направился к выходу. Джон находил атмосферным делом стучать по машинке, ноутбуки казались ему совершенно бездушными и слабохарактерными. Перед выходом он рассеял свой взгляд по комнате, связывающей его с этим местом, всего лишь ночлег на пару дней, остальное – фарс в поисках ниточки, ведущей к Ипокрене. Он положил ключ, на конце которого зябко болтался пластмассовый жетон, с выбитым номером двадцать два и переступил порог, встречая всем телом, и чувствуя себя как затворник, не выходивший из дома сотню лет, яркое солнце, щедро одаривающее всех своим бескорыстным светом и теплом. Закурив, он захлопнул дверь и двинулся вниз по лестнице. Нащупав в кармане ключи от автомобиля, он открыл скрипящую дверь машины, которая прошла долгий путь, сойдя с конвеера еще совсем юной и вышла в мир с великими мечтами, скорее всего побывавшая почти во всех уголках штатов и вот она с ним. Машина, несущая его из одного уголка мира в другой, перенося его память с места на место, как кинопроектор для своего зрителя. Нужно перекусить перед дорогой, двигатель заведен, бензин впрыскивается и поджигается, машина трогается к старому кафетерию, где подают отличный кофе и работали всего две официантки, за улыбками скрывающие свою печаль. Место находилось напротив бара. Звук машины не был похож на мелодию молодой обольстительницы, только сошедшей с механической ленты, это был обреченный и грустный звук уже пердящей от старости повозки.

День стоял жаркий, на небе не было ни облачка, птицы не пели свои высокие оды, их всех перебили, или они попрятались от этой ядерной, неправильной жары. Даже птицы покинули это место, возможно они тоже умеют раздражаться. Были бы крылья, я бы давно свалил из этого места и летел бы себе тихо рассекая пространство, а попал бы в косяк, летел крайним, чтобы наслаждаться ветром, скользящим по клюву. Летел бы так до первого кукурузника, эта мысль дала ему пощечину и вернула с небес на землю, которая пропахла гадкими и мерзкими запахами смердящего человечества, запаха тоски, которая также исходила и от Джона, а тем временем за его спиной осталась вывеска мотеля «Привычные вещи» уходящая в даль, и оставляя его образ в памяти своих вещей.

Доехав до места, он вышел и начал разглядывать свою машину, она казалась манерной и пыльной. Всматриваясь внутрь салона, через лобовое стекло, открывалась история и характер этой, неодушевленной красавицы. Черт. Сколько же ты повидала, милая. День был тяжелый, будто находишься под прессом и тебя превращают в кубик, медленно спрессовывают в мясной кубик. Кафе было старое, с бордовой обивкой на сидениях, с круглыми столами, стойкой и крепким запахом свежесваренного кофе, резко ныряющим в ноздри. Место было награждено пустотой, за стойкой он заказал себе яичницу на тосте и черный кофе. Желток блестел вторым сиянием, а кофе был терпким и ароматным. После не длительного завтрака, он вернулся обратно к своей кочующей спутнице.

Джон ездил на «Форде Шелби» 66 года с разбитой фарой и Диланом в кассетнике.

Машина была в довольно плачевном состоянии: на правом крыле вмятина, а левое вовсе сменено и не покрашено. По лобовому стеклу проходила небольшая трещина от попавшего на трассе камня, мелкий ублюдок. Если машину помыть, то она будет ярко красная, как спелое, наливное яблоко, соблазнительно сочного цвета. Джон такой мелочью не занимался, на это нужно время, которое бессмысленно на это тратить.

Автомобиль достался ему от своей тети, после семнадцатого декабрьского удара. Она не располагала богатствами и завещать единственному, в случае кончины, родственнику кроме авто ей было нечего, но и он был подарком на день рождения юнцу. Автомобиль достался ей от бывшего мужа, с которым она развелась и переехала к сестре – Мэри, матери Джона. Она не ездила на нем, поэтому старенький «форд» простаивал свое время на одной из небольших стоянок, под сохранением у друга ее детства. При разводе единственное что она потребовала это машину, просто потому что ее муж любил свой Форд и у него ничего больше не было, иначе она пригрозилась идти в суд и отсудить у него все, и пообещала, что он всю жизнь будет с ней за это расплачиваться, конечно этого бы не было, ведь брак был скоротечен, денег не было, а совместное не нажито, но ввиду своей недальновидности и трусости, машину он ей отдал, и пожелал ей удачно катиться далеко и навсегда. Эмма не была неудачницей, просто ей не всегда везло. Разница небольшая, но существенная. Рано вышла замуж, работала на заводах или в полях, к людям не привязывалась. По молодости играла в школьном ансамбле на гитаре, где никто ничего не умел, ну на то он и ансамбль, чтобы создать впечатление духовно развитого пролетариата. К Джону относилась с любовью и крайним терпением, в мыслях своих была неоднозначна, искусство ей было чуждо, книги несовершенны, пение не продуктивным.

Предпочитала себя не обременять, была смекалистой, но не мудрой, а душа у нее умела воспарять в танце. Была она женщиной легкой и не доверчивой. Привносила в жизнь семьи Уэллер легкость и нотку очарования, такое амплуа в семьях обычно занимают домашние питомцы, но все же. Внешность у нее была женщины всю жизнь проработавшей в пыли станка: шея длинная, лицо круглое и худощавое, волосы жесткие, светло коричневого цвета и заканчивались на шее завитками. Глаза необыкновенно печальные и темно зеленые, чечевичного цвета, скрывающие в себе конфликты с бездной. Глупость или проживаемая жизнь? Ноги у нее были короткие, как и стопы. За сим закончим резюмировать об Эмме.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (10 оценок, среднее: 2,30 из 5)
Загрузка...