Лариса Ратич

Член Союза писателей России, член Конгресса литераторов Украины. Поэт, прозаик, драматург. Учитель русского языка и литературы. Автор шести изданных книг стихов и прозы. Литературным творчеством занимаюсь с ранней юности, увлекаюсь рукоделием.

Member of the Writers’ Union of Russia, member of the Congress of Writers of Ukraine. A poet, prose writer, playwright. Teacher of Russian language and literature. The author of six published books of poetry and prose. I have been engaged in literary creation since early adolescence, I am fond of needlework.

 

Отрывок из рассказа «Здравствуй, мама!»

   … Завтра утром я буду на месте.  Поезд мчится в ночь, а я смотрю из окна вагона: леса, леса, леса… Это красиво, особенно когда настроение природы и твоё – абсолютно совпадают. Сейчас середина октября, самая роскошь, последняя «цыганочка с выходом».
Я всегда подозревал, что природа неспроста так красочно прощается с теплом: ей надо, чтобы в конце случился праздник! Пусть отзвучит последний вальс, пусть под него всласть натанцуются листья. Будет что вспомнить!
Я люблю и  одновременно не люблю эти дни, ведь именно в эту пору она уехала навсегда; именно в октябре она и умерла потом, причём – в свой день рождения. И, значит, еду я в очередной раз, чтобы сказать ей: «Я помню этот день. Я помню тебя. Я люблю тебя, мама!».
Еду я всегда один: супруга не рвётся, а я и не настаиваю (они с мамой не были знакомы); сын – двадцатилетний умник – тоже никогда в жизни не видел свою бабушку. Зачем же лгать?..  Да и помешают они мне.
Нет, я хочу сам. Я свято соблюдаю этот ритуал последние десять лет. Юбилей нынче, так сказать.  Впрочем, в этот год – сплошные юбилеи, почти на грани мистики: мне стукнуло пятьдесят, жене Кате – сорок, а про сына я уже сказал: тоже круглой датой отметился.
А маме исполнилось бы восемьдесят… Но её нет уже ровно десять лет. Тоже юбилей, будь он проклят.
Между мной и мамой – тридцать лет разницы, и между моим сыном и мной – столько же. Я думаю, что это не случайно. И вообще, ничего в жизни случайного нет. Значит, возможно, мне предстоит пережить и перетерпеть боль, подобную её боли, от «счастья» быть моей матерью.
А я очень, очень хочу этого избежать. Поэтому и езжу «на могилку» за тридевять земель, вымаливаю себе индульгенцию. Не хочу я так…
Прости меня, мама!..
Я твой единственный ребёнок. Ты набралась смелости в тридцать лет, и моя бабушка тебя поддержала.
— Дусенька, поговорят  и перестанут; а ребёнок женщине нужен! – твердила она как «отче наш».
Странно. Обычно бывает наоборот! Мать «грешницы» охает и ахает, и за сердце хватается,  и «скорую» просит. В ход идёт всё: и «что люди скажут», и «как без отца ребёнка поднимать», и «позор на мою голову на старости лет». А тут – бабушка оказалась более продвинутой и бесстрашной, чем моя бедная мама.
Дедушка – тот просто не вмешивался. Делайте, как знаете. Но однажды решительно нацепил все свои награды (кстати, полная грудь; и все боевые, а не просто «к датам») да и пошёл в обком партии. Зачем? А на зятя несостоявшегося нажаловаться.
Правильно сделал. Если бы дочка просто загуляла и «попалась», то ладно. А так ведь – что?! Жил красавец с ними в одной квартире почти год, как свой; уверены были, что вот-вот распишутся. А он – вот тебе здрасьте, как про прибавление узнал – словно ветром сдуло, да преподло так сделал! Якобы утром в командировку уехал, а на самом деле – смылся. Потом только поняли.
Так что ответить надо; некрасиво, мужик!
Дед сходил – папаша мой из партии пробкой вылетел. Ну и всё, в расчёте; просьба звонками и письмами не беспокоить. Мама мне и отчество записала другое, под имя дедушки.
Потом про папочку до нас доходил слухи-сплетни, но обсуждать их у нас в доме было не принято. А однажды мы узнали: умер. То ли сердце прихватило, то ли перебрал, — непонятно. Да он для нас давно умер, никто и «царство небесное» не обронил. Бабушка только назидательно подытожила:
— Вот оно как!
Мне в то время было лет пять, что ли. Но я запомнил.
Когда я пошёл в школу, мама (она работала учителем) взяла меня к себе в класс. Вот так и получилось, что учительница первая моя, Евдокия Анатольевна, — это и есть родная моя мама.
Вот с этого момента, как говорится, подробнее.
Я много лет перебираю события, мама, именно с этого первого школьного года. Да-да, тогда всё и началось…
За тобой начал активно ухаживать учитель географии, Константин Ильич. «Дядя Костя». Вы поженились, и он и позвал тебя переехать в новый южный город, обслуживающий далёкую АЭС. Там и платили лучше, и жильё давали сразу, и вообще… Константина Ильича приглашали туда директором школы. Ну и поехали, чего отказываться.
Устроились, действительно, хорошо, и в школу мы с мамой опять пошли в один класс, а дядя Костя занял свой пост. Я с ним быстро подружился, добровольно стал звать папой. Мы почему-то были похожи, и все думали, что родные, да и Константин Ильич сразу меня официально усыновил, и стал я «Константинович».
Дедушка с бабушкой оказались далеко (а родители отчима  – вообще давно умерли), так что видеться со своими выпадало редко. Может, раз в год, а то и в два. Письма, звонки, — и это всё.
Поэтому особого влияния на жизнь нашей семьи никто не оказывал. Мама считала, что устроилась благополучно (так по телефону и докладывала каждый раз), а отчим начал «делать из меня мужика».
Этот процесс заключался в том, что я должен был «с младых ногтей» учиться вести себя по-мужски, то есть уверенно и по-хозяйски. Я любил маму, но стать настоящим мужиком – считал задачей номер один.
Константин Ильич требовал от мамы беспрекословного подчинения, а я любовался и подражал ему. Мне доставляло неизъяснимое удовольствие видеть, как мама угождает нам, как обхаживает обоих. Как, например, прислуживает нам за столом, пока мы, гордо восседая, «принимаем пищу».
Всё должно быть вовремя! И мама умудрялась так подать, что ничего не бывало слишком горячим или холодным, что чай наливался ровно в ту секунду, когда отставлялась пустая тарелка. Мама же никогда не садилась с нами, а ела «потом», когда мы, удовлетворённо икнув, покидали наконец кухню. И я считал это нормальным. Мама ведь улыбается? – значит, ей хорошо.
Она любила меня. Радовалась, что дала мне папу, что никто не скажет: безотцовщина растёт. Мама умудрялась везде успевать, и как-то ловко у неё всё получалось; что в школе, что дома.
А вот отчим – тот быстро скис в роли директора школы, всё чаще длинно жаловался вечерами:
— Дуся, да не то это, не то!!! Ни уму, ни сердцу, ни карману!
Мама кивала:
— Костя, так не мучайся. Зачем?.. Ну не можешь – не надо, кто же заставляет?
Кончилось тем, что Константин Ильич нашёл «блатное» местечко и перешёл в сферу снабжения. И сразу, как он считал, выиграл. Да и в отделе образования не тужили: отчим оказался «никаким» директором. Ушёл и ушёл; назначили другого. Школе ни холодно, ни жарко.
А отчим – как возродился, даже расцвёл. Распрямился! И говорил, что очень вовремя вырвался «из этого болота». И если раньше он относился к маминым частым проверкам тетрадей на дому с пониманием и сочувствием, то теперь как будто напрочь забыл, что такое школа.
— Евдокия! – внушал он ей без устали. – Оставляй работу на работе, поняла?! Но вот я же, например, не волоку свои бумаги в дом, а у меня их ох как немало, между прочим! С твоими не сравнить!
Мама и до этого всегда была мягкая и уступчивая, а теперь – ей казалось, что она просто обязана (ради домашнего очага, а как же!) беспрекословно выполнять всё, что велит муж.
Отчим стал получать больше денег, чем немало гордился. Но почему-то прямо на глазах становился настоящим скрягой. Появились у него и так называемые «левые» доходы. Константин Ильич на новой работе сразу уловил все тонкости и приметил все «дыры», поэтому, тратя лишь небольшие усилия, мог спокойно положить себе в карман чуть ли не вдвое больше того, что получал по законной ведомости.
В нашем городе было очень хорошо налажено буквально всё, и если в целом по стране наблюдался дефицит то мебели, то бытовой техники, то ещё чего-нибудь, — наши магазины можно было назвать раем. А ещё – таким «ценным работникам», как Константин Ильич, был открыт доступ и в так называемые распределители. Попадая туда, вообще начинали верить в коммунизм наяву.
Мы быстро обросли всем, о чём другие могли только грезить, но отчиму всё время казалось, что этого мало. Теперь все его разговоры упорно сводились к тому, что у кого-то есть нечто, чего нет у нас. Или это чужое  – лучше нашего, что вообще катастрофа. Лучше – значит моднее, современнее!!! И это буквально лишало его и сна, и покоя.
Когда я перешёл в пятый класс, маме пришлось оставить школу:
— Евдокия, хватит! Артур подрос, уже не под твоим крылышком; у него теперь разные учителя. Так что давай-ка, милая, выбивайся в люди, наконец.
«Выбиваться в люди» Константин Ильич предлагал на овощной базе: он договорился, что маму возьмут на приличную должность. И там, конечно, есть надёжные пути и тропочки, по которым носят деньги «мимо кассы», но в семью.
Мама вынуждена была уступить, и вскоре у нас дома (на зависть всем моим приятелям) было полным-полно всяких фруктово-овощных изысков. Всё самое отборное, дефицитное  и приятно дорогое.
На горизонте маячила покупка «Жигулей».
Интересно, вот говорят, что обстоятельства меняют человека? Не всякого, скажу я вам. Мою маму, например, ничто не могло изменить. Она перешла в другое место, но не в другое состояние. Меня это ставило в тупик: почему?! Если повысилось благосостояние, то должна взлететь и самооценка, а как же иначе?..
— Сынок, нельзя гордиться перед людьми. Мы все одинаковые. Никто не лучше и не хуже кого-то; каждый – один такой на свете, запомни. Уважай всех.
… Вот правильно отчим про неё говорит: мать-игуменья. Точно! Меня тоже раздражала её бесконечная мягкая уступчивость, покладистость. Надо вести себя соответственно своему положению в обществе, это же как дважды два! А она…
Вот, например, поставили нам телефон, одним из первых в доме. Потому что не бывало, чтобы Константин Ильич не добивался, чего хочет! – значит, нам раньше всех. И, конечно, к кому стали бегать звонить? К нам. Отчиму это не нравилось, но всё-таки возвышало над остальными, а это чувство приятное.
Постепенно телефоны появились и у других, но далеко не у всех. И бывало, нам звонили, чтобы мы позвали к трубке кого-то из соседей. Но отчим это быстро пресёк: «Я не мальчик на побегушках и не швейцар!» Решил пресечь такие просьбы и я: и правда, ни к чему такое панибратство.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (16 оценок, среднее: 2,19 из 5)

Загрузка...