Казин Артем Николаевич

Туризм, горные лыжи, журналистика. Первый опыт в литературе.


Отрывок из произведения «Канал»

Дружба

Старая деревянная дверь, оббитая коже заменителем, поблекшим от времени, открылась всего на несколько сантиментов. Ее петли не трещали, она с каким то «пустым» звуком выпала наружу.  Следом ядовитый, желтый электрический свет пытался выхватить из чернильной ночи хоть какие-то подробности, но уже через пару метров растворялся в темноте без остатка.  Только и успев осветить часть огромного сугроба, еще, что-то разглядеть  было не возможно.

— …. твою мать.

Сначала послышался, чей-то хриплый голос,  затем появилась рука со старой, кастрюлей.

Из нее прямо на снег полилось, какое то, темное, дурно пахнущее варево. Пар поднимался прямо к звездам. Как правило, такими ночами звезды были особенно крупными, а небо оставалось пронзительно ясным.

Сверчок, отличался от дикого зверя, которого в последнее время было уж очень много в округе, тем, что в такие минуты он поднимал голову к небу. В его жизни неизменным было две вещи – лютые морозы, которые все чаще и чаще пробовали на прочность глухую деревню на Севере Пермского Края и звезды, которые по-прежнему с пронзительной чистотой и пониманием, но все также безучастно смотрели на все происходящее.

Он оперся на деревянный косяк, кастрюля осталась стоять в сугробе, постепенной растапливая снег вокруг себя и оседая все дальше и дальше. В черном от мусора сугробе стали смешно протаивать  уши от ручек.

— Ууууу  В такие минуты у него, почему то всегда щемило сердце, по-хорошему. Хотя в последнее время оно чаще болело, по-другому.

Он попытался завыть, подряжая волчьему вою. Конечно, понимая всю абсурдность происходящего, надеяться, на что то, было невозможно. Скорее всего, это был обычный инстинкт. Но спустя несколько минут, на другом конце деревни, ему неожиданно ответили. С такой же безнадегой.

Так было очень часто, за исключением, самых морозных вечеров. Не сговариваясь, минута в минуту, они перекликались. Дяде Мише отвечали, всегда, после небольшой паузы. Вроде как обдумывая сказанное. Он сам, когда ради какой-то не понятной забавы, решил первый раз завыть, когда в небе была полная луна и неожиданно, получил ответ и  собеседника, с которым перекликался таким способом вот уже две недели. Ему казалось, что он понимает, что ему отвечают на другой стороне деревни. Ведь судьбы у них были схожи.

Через несколько минут, когда руки начали замерзать, он очнулся от своих размышлений, взял кастрюлю и захлопнул дверь. Вернее, только попытался это сделать, деревянный косяк уже давно просел, жарко натопленная печка внутри и холодный воздух на улице, из-за этого ссохшиеся деревянные детали не хотели вставать на место. Всегда оставались щели, и дверь до конца закрыть было не возможно.

Экономя тепло, большую часть дома он закрывал на зиму. Сверчок обходился совсем не многим – одной комнатой, и частью огромной печки, которая своими боками уходила в другие комнаты. Порой в ее недрах, творилось уж, что-то совсем не понятное, раздавались скрипы или скрежет, но спустя несколько минут все прекращалось. В такие минуты ему казалось, что в комнатах старой тюремной гостиницы, что-то происходит.

Одноэтажный деревянный барак был расположен на краю деревни Ольховка, уже дальше за ним начиналась «промышленная зона» — участок, где стояла огромная пилорама. Лес на нее попадал из совсем уже далеких таежных углов, которые даже на карте обычно обозначены номерами. Его привозили на огромных баржах, с делянок, которые были расположены выше по течению Южной Кельтмы. Сейчас из-за снега, было видно, только часть большого хозяйства. Со стороны все это похоже на скелет огромного морского зверя, выбравшегося наружу и замершего в какой-то жуткой агонии. А огромные деревянные конструкции, по которым подавались бревна, напоминали ребра левиафана.

Кастрюля со стуком опустилась на стол. Старая клеенка, уже во многих местах была прожжена, по ней можно было узнать, как хозяин предпочитает есть. По-простому – это, когда не пользуются ни тарелками, а едят прямо из  того, в чем нагреют пищу.

От постояльцев гостиницы,  за годы осталось много вещей. Сами по себе они конечно ни какой ценности не представляли – это мог быть бритвенный станок или доска для разделки мяса, карманный радиоприемник или модный журнал с последними событиями из жизни столичного бомонда начала 2000 года, но для Сверчка они были связью с большой землей. Каждой вещи нашлось свое применение в скромном хозяйстве таежного отшельника. Станок, с уже давно заржавевшей бритвой, всегда лежал на алюминиевом умывальнике. И хоть он уже давно не брился, окладистая борода на Севере всегда считалась, чем-то обыденным, но бритва хранилась в чистоте. Кто-то из гостей в один из визитов оставил большой плед со львами и иногда, когда становиться совсем плохо и тоска берет со страшной силой, он заворачивается в него.

Вообще, те, кто сюда приезжали, в самую далекую колонию – поселение на карте Пермского Края, старались провести как можно меньше времени в этой гостинице. И хотя обслуживающий персонал, делал все возможное, что бы скрасить эти два три дня для гостей, возвращаться еще раз сюда ни кто не хотел. На первом этаж е даже появился биллиардный стол, правда вместо сеточек по краям в лузах были пустоты и шары падали прямо на пол.

Для одних, тех, кто сидел здесь, не долгие свидание с родственниками, были не большой отдушиной, в череде дней, похожих один на другой. Хотя вернувшись обратно, в камеру они начинали еще больше тосковать по дому. Ведь им напомнили в очередной раз, что есть жизнь там за забором. Для жен, мам или пап, приехавших навестить своих близких – это было лишним напоминанием, что такие места существуют и о том, что за преступления, какие бы они не значительные были, надо расплачиваться. Все равно, что немая совесть под открытым небом.

У него еще работал телевизор. Этой осенью, когда совсем «приперло», вместе с другом они решили срезать провода, единственную ветку линии электропередач, которая тянулся с большой земли и до поселка. Эти столбы, черные, намертво вросшие в землю – еще держались. По ним шло электричество и 20 и 50 лет назад в забытый Край. Но потом что — то не получилось и бизнес план, так и осталась не реализованным. Про себя старую ветку он называл ее «вторым шансом» —  это когда есть вовсе станет не чего, можно было срезать провода и сдать их в пункт приема цветного металла. Правда телевизор после этого будет нельзя смотреть.

Хлеб у Сверчка закончился еще неделю назад. На холодном крыльце, еще остались крошки, поскольку хранить, по-другому, пышущие жаром золотые буханки, здесь было нельзя. Их замораживали, точно так же, как мясо или рыбу.  Обычно он закупал их на месяц, чаще выбираться в ближайший населенный пункт – это по буранной тропе больше двух сот километров в одну сторону не получалось.

 

Весной в Одессе

Старший следователь Чердынской районной прокуратуры с трудом оторвал голову от письменного стола. О том, что он серьезный работник карающей фемиды, было понятно только по погонам, один из которых болтался на кителе, второй валялся здесь же на столе. Такое впечатление, что его пытались вырвать «с мясом».  Во время процедуры пробуждения несколько протоколов допроса, с потом, прилипли ко лбу. Они  закрывали глаза и мешали ориентироваться.

— Потом, все потом ….. Послышался хриплый               голос.

Стояла глубокая ночь. Так бывает только здесь, стоит посмотреть на улицу в морозный вечер и тут же непонятно почему, начинает накатывает тоска. Но у старшего следователя болела голова, а с сердцем было все в порядке. Он с трудом переборол желание, пойти в сортир и начал вспоминать, что же было вечером.

Валентин Истомин может и был хорошим следователем, но выбрал не ту работу. Он часто вспоминал прошлое. Вот он в школе, в старших классах он даже начал хорошо учиться. Читать красивые книги, получать оценки в чистые тетради. Затем университет, самая яркая полоса в жизни. Первая любовь и настоящие друзья на всю жизнь. И распределение. Тогда, он, почему то очень гордился, своим выбором. Ему предложили, в этот богом забытом углу, место старшего следователя.

Телефон лежал рядом, пролистав историю вчерашних звонков. Их было всего два. Он так и не смог найти ответа, почему же вчера так сильно напился, причем делал это один. Здесь так делали многие. И дело даже не в советском анекдоте, о том, что в одиночестве пьют только алкоголики. Пьянство настолько тесно вплелось в повседневный быт, что перестала быть сакральной процедурой, где на троих и под огурчик. Пили в основном в «одного» из-за дороговизны продукта и гараже, и в кабине лесовоза, и в классе, и в цехах, и за сараем.  И делали это, совсем не для того, что бы затем поддерживать светский разговор.

Из дома он уезжал, как запомнил он сам — налегке. Махеровый шарф и папины подштанники не в счет. В голове был четкий расписанный план. Пять лет в следователях, затем начальник отдела и дальше повышение по службе и приглашение в Краевую столицу — Пермь. Без опыта не брали. Он постоянно рисовал себе в голове картину, когда приедет в город, закажет лучший ресторан и позовет всех своих университетский друзей. Он будет рассказывать исключительно про валенки, и про медведей.

Пять лет превратились в десять. Временное жилье, так и не стало постоянным. Одноэтажный барак, построенный сразу после великой отечественной войны, пленными немцами, доживал свои последние дни. Начать строиться, купить землю, и выписать лес было просто. Тем более, что в этих краях, он знал каждого браконьера, они часто проходили у него в уголовных делах. Но это означало, поставить крест на своем основном плане, о котором он все еще грезил. И поэтому количество бутылок в сарае росло, как и число трещин в стенах. А переводить в центр его ни кто не спешил. Такие специалисты были нужны здесь.

В такие минуты он старался думать о работе. Поскольку здесь думать больше было не о чем. На столе лежало дело. Большое, пахнувшее, чьей то судьбой.  Когда то, он хотел написать рассказ, где коротко перечислить самые странные преступления, происходившие в посёлке Бондюг, за последний несколько лет. Эта история, в его личном рейтинге, пока занимала первое место.

Михаил Антонов. 1939 года рождения, еще до войны. Три судимости, общий стаж за решеткой больше 25 лет. Старые, еще пожелтевшие страницы, выписки из протоколов и решений судов – Краснодарского Края, Адыгеи, Архангельска и республики Коми. Одна из первых записей, чернила полувековой давности. Писали пером, кто-то очень старался, выводя все подробности. Он как чувствовал воздух весенней Одессы, хотя там ни разу не был.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (17 оценок, среднее: 2,29 из 5)

Загрузка...