З.Захар

Родилась и жила в России до 2000 года, в настоящее время проживаю в Израиле. Окончила университет, искусствовед. Член Союза русскоговорящих писателей Израиля. Художник декоративно- прикладного искусства ( гобелен, куклы — маски, роспись по шёлку) Пишу — стихи, сказки, повести, детективы, рассказы и другое для детей и взрослых.


Отрывок из произведения «Остановить звездопад, или Чисто эмигрантское убийство»

                                                                     ***

Полицейская машина мчалась по спящему городу,  лишь изредка обгоняя подгулявших прохожих, соперничая в скорости с другими машинами на широких и удивительно свободных в такое время магистралях этого прекрасного города, что всегда доставляло водителям особый кайф. Вскоре полицейская машина подъехала к уютному малоквартирному, вероятно, достаточно престижному и дорогому, красивому дому, где все квартиры были двухэтажными. Вход украшали бежевые колонны и портик, широкие входные двери зеркально поблёскивали, словно подмигивали незваным гостям, они не были закрыты на ключ, хотя он и предполагался. Часть дома и вход в него были почти полностью скрыты зеленью кустов и деревьев от посторонних глаз. Дежурная бригада высыпала на тротуар.

– Двое остаются здесь, – скомандовал офицер, – а двое со мной в дом…

Оказавшись в этом тенистом сонном благолепии, лишь изредка нарушаемом пением крошечных ранних птах и страдальческим завыванием незадачливых влюблённых котов в укромных местах, кое-кто из дежурной бригады расслабился, поддавшись этому покою, потягиваясь и зевая.

– Эх, сейчас бы поужинать или позавтракать, – произнёс мечтательно один из них, Давид.

– Или всё вместе и тут же в тёплую постельку к девочке, – говорил он, продолжая мечтательно нежиться мыслями о доме и еде, но очень внимательно при этом осматривая все тропинки, ведущие к подъезду нужного им дома.

– А что, вчерашний ужин ты не съел, выбросил? – спросил шёпотом вечно голодный маленький и плотный Натан.

– Нас оторвали от разогретого ужина, в самый неподходящий момент, направив по  звонку разобраться и проверить шумиху в парке, – ответил Натану Давид, размечтавшийся об отдыхе.

– Когда вернулись из парка, только всё снова подогрели, сварили кофе, в общем, развернулись на кухне, как положено, сели, чтобы нормально поесть, тут Эли отправил нас уже сюда, – горестно сказал Давид, подойдя к двери подъезда.

– Домой вернусь, поужинаю, позавтракаю, заодно и пообедаю, а потом уже высплюсь, – мечтательно продолжал говорить Давид.

— А как же девчонка? – пробурчал, ехидно усмехаясь, Натан.

– Что девчонка? Она спит мирно и ждёт меня голодного и холодного…

– И я бы тоже поел чего-нибудь, – поддержал Давида мгновенно погрустневший и угрюмый Натан, открывая тяжёлую дверь подъезда.

– Ну, кто бы сомневался на твой счёт! — ответил Давид, подшучивая над приятелем. При разговоре о еде настроение Натана тут же менялось: вечно мечтая об этом, он становился весел, если была лишняя возможность чего-нибудь отведать, и мрачнел, если ему мешали вовремя пообедать.

– Так, тихо… разговоры о еде – отставить до вечера! Это приказ! Наедитесь ещё в выходные до отвала, успеете. В доме никому не говорить ни слова, пока не прозвоним, – строго предупредил старший офицер.

И они вошли в подъезд ещё спящего уютного дома.

— Странно, входная дверь этого дома, кажется, должна закрываться на ночь на ключ каждым жильцом, а она оказалась открытой,- заметил офицер, внимательно осматривая площадку и двери рядом расположенных дорогостоящих квартир.

Им повезло, что в доме был всего один вход, уютно обсаженный со всех сторон плотной стеной пахучих кустов, переплетённых их же раскидистыми ветвями, мелкими листьями и гроздьями лиловых цветов, через которые только кошки и могли прошмыгнуть в дом. Трое полицейских оказались в подъезде дома, привычно обставленном огромными горшками с вечнозелёной растительностью, поддерживающими уличное буйство кустов и деревьев. На стенах или дверях около каждой квартиры что-нибудь обязательно вывешивалось. Либо это были оформленные в рамочках детские рисунки, либо эстампы с видами пейзажей, огромных букетов из ярких цветов или покупные фото собак и кошек. Только вокруг квартиры номер 3, которая сейчас интересовала эту группу людей, ничего не было. Один из полицейских, стоящих ближе всех к двери, коротко позвонил один раз. Они подождали пробуждения обитателей квартиры и их шагов, но не было даже признаков пробуждения на этот пока единственный звонок. Через какое-то время они повторили звонки, увеличив их количество и длительность сигналов. В ленном и сонном царстве, покое эти, такие привычные звонки в дверь, на которые люди днём и внимания особо не обращают, сейчас казались набатом, разрывающим привычную тишину. И только за нужной им дверью на звонки в неурочное время никак не отреагировали, ничто не происходило и не менялось вообще. Минут пять – восемь они спокойно периодически звонили в дверь, потом сделали массу звонков на квартирный телефон и пелефон молодой женщины, и опять ждали ответа на все свои звонки, разносившиеся гулко по упорно молчавшей квартире. Но никто так и не возмутился, и не удивился их приходу, никто не откликнулся привычным: «Ма кара?»[1] Не прозвучало даже такое занятное и короткое: «Ма?»[2]

– Открывай! – скомандовал старший офицер дежурной группы ближайшему к двери полицейскому.

Когда они вошли в квартиру, увидели именно то… что, примерно, уже ожидали увидеть. И всё-таки, это поразило всех троих, мужественных и смелых людей, повидавших немало за свою молодую жизнь на службе в армии и полиции. Их сердца при виде этой трагедии содрогнулись… Офицер нажал несколько кнопок на рации, стиснув покрепче зубы, а когда ему ответили, коротко сказал:

– Эли, вызывай сюда оперативно-следственную бригаду и криминалистов. Двойное убийство…

 

***

 

– Да, старичок! Удружил ты нам сегодня, нечего сказать! — произнёс Марк, начальник следственного отдела по особо важным делам главного управления полиции Тель-Авива.

— Старичок,  это из любви к верному другу ты отыскал подобное дельце? – спрашивал настырно Марк Эли, передающего дела по дежурству в отделении дневной смене.

— Насмотрелись мы за эту ночь, не дай, Бог, никому! Спасибо тебе, дружище! Зато тебе, старичок, точно сегодня крупно повезло, что ты находился на дежурстве в отделении. Врагу не пожелаю такое увидеть…

От взгляда Марка опять не ускользнуло тщательно скрываемое другом сострадание к несчастью других.

– Что… жуть? – спросил Эли друга, чуть побледнев, и понял, что тот давно мог догадываться о его слабом месте.

Вид у Марка был такой, как тогда, когда они не спали сутками после теракта на ночной дискотеке в Тель-Авиве, после гибели огромного числа молодёжи. Эли вглядывался в лицо друга, а Марк видел глаза и напряжённое лицо Эли, который тогда, в ту ночь, уже никак не мог скрывать своего отношения к людскому горю и боли…

 

 

***

 

…Полицейские смотрели на заплаканные и искажённые трагедией лица выживших детей — эмигрантов, испуганных и изумлённых тем, что кому-то их спокойная и счастливая здесь жизнь, так ненавистна, потом на их матерей, и матерей тех детей, кто погиб на дискотеке, так и не узнав за что их убили. Очень тяжело было смотреть в глаза всех, примчавшихся первыми на это смертное место. До приезда скорой полицейские пытались оказать помощь раненым, которых они нашли под обломками здания кафе, выполняя свой долг, искали следы адской машины, уничтожившей мирную ночь подростков, разделив их на живых и мёртвых.

– Суки! – по-русски с акцентом сказал, тогда Марк впервые, научившись некоторым словечкам у ребят-полицейских из России и Украины. Теракт был осуществлен в выходной день на «русской дискотеке», так обычно сама молодёжь называла свои танцевальные вечера.

– Вот суки! – повторил Марк, не находя других слов, ударяя ладонью по ноге. Он  произносил это слово всё-таки очень потешно, даже для такой трагической ситуации, пытаясь чётко проговорить это не совсем понятное ему, но занятное русское ругательство. Полицейские сантиметр за сантиметром тщательно осматривали территорию всего разрушенного взрывом помещения, поднимали каждый искорёженный и незнакомый предмет, затем попытались найти следы тех, кто осуществил теракт. Осмотрев уже многое, через незначительное время им стало понятно, что те, кто пронёс сюда бомбу, превратил здесь себя в пепел. Резко пахло гарью.

— Поработают криминалисты и остальное, старичок, будет скоро всем известно, но чуть позже,- произнёс тогда вслух Марк.

— Уже сейчас, многое понятно,- ответил Эли, незаметно растирая разыгравшийся тик щеки.

– Суки! – снова произнёс Марк, коротко сплёвывая с губ пыль.

– Ну, вышли бы они на честный бой с нами, вечными солдатами Израиля. Нет, суки, делают всё из-за угла! – дерзко и небрежно выговаривал Марк чужое слово, вкладывая в него всю злость и ненависть к подонкам — террористам, пролезшим в самый центр их страны, любимого города, принеся с собой детям смерть в этот выходной день.

– С кем эта мразь постоянно воюет? С мальчишками и девочками… в кафе, когда они целуются или во время их танцев, со старушками, стариками и младенцами в автобусах… Добил бы их своими руками, если бы они ещё лежали здесь, на этом пожарище, груде камней и стекла, в их адской пыли.

– Кэн[3]… Конечно, мерзкие твари… – кратко ответил ему тогда Эли с горечью и тревогой за город и страну в целом, подвергающуюся в мирное время постоянным нападкам врага.

По лицу друга Эли тоже научился понимать, чего стоила Марку та или другая ночка. Молодое лицо Марка тут же покрывалось густой сеточкой морщин по лбу и вокруг глаз, а щетина, проросшая за время следствия, слишком рано чуть поседевшая местами, выдавала жуткую усталость старшего друга. Марк любил называть Эли «старичок» или «старик», хотя Эли на два года был младше Марка. Оба они были высокого роста, худы и плечисты. Эли был рыжим и чуть кудрявым, веснушчатым, улыбчивым, неторопливым, он приехал в Израиль с родителями из Голландии. Марк носил короткую чёрную стрижку, был горяч, как все выходцы из Испании, и мог иногда буравить слушающего человека темнотой своих тёмно-карих глаз. На службе в армии и полиции они оба были спокойны и уравновешены в любой ситуации, скорее всего, именно этот факт, так сблизил и сроднил их. Но именно эти два года разницы между ними давали Марку какое-то право иногда проявлять заботу о дорогом ему и верном друге. И наводили их сослуживцев на мысль, что Марк старше Эли лет на пять-шесть. Марк чувствовал обычно свою ответственность за Эли, когда они шли в разведку или участвовали в боевой операции. Часто добавляя в обращении к нему вместо имени друга, слово «старик», относил это, возможно, к их давней дружбе. Или таким образом, он оберегал и защищал мысленно Эли, чтобы увидеть его и в старости. Так повелось у них ещё с армии, когда они проходили службу на севере страны, на Голанах*.

[1] Ма кара? — Что случилось? (ивр.)

[2] Ма? — Что? (ивр.)

[3] Кэн — Да. (ивр)

 

*Голаны — горное плато на севере Израиля.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (16 оценок, среднее: 2,31 из 5)

Загрузка...