Екатерина Ефимочкина

Увлекаюсь литературой.

 

 

 

 

 

 

Поэзия «Под руками, под пальмами «

Через площади, что слывут моей родиной и тащат из меня нервные нити, какие, я видела, доставали из моих зубов;

Через людей, что не понимают меня языком, только, может, поняли бы сосочками на языке, но не факт, что оценили бы вкус так, как ты;

Через муть облака, что повисло над лабиринтом, строенным не мной, и не такими, как я;

Через слова, очерненные людским порядком с отросшими, но по моде стриженными усами,

Я подхожу к тебе, пока флаги готовятся раскрыться;

Я подхожу к тебе – бунтаркой, не знающей клоунады;

Я подхожу к тебе мятежницей, у которой на входе в душу – пещера.

Объяй меня своим мозгом, и продолжай любить мой вкус.

2

За сеткой забора, точно животное в приюте,
у рельс, сидя меж пальм и иссохших кустов,
я чернею кожей оттого, что сюда попадает свет солнца.

А все кипарисы и пихты отошли к воде,
что держит на себе корабли тех,
кто открыл какие-то земли.

Мне не до этого.

Я сижу на обочине. Чёрная кожей, чёрная нутром: так
меня оставили здесь,
расширив
все дыры
моего тела
членами, и забыв за забором,
что по сетке своей
людей вдоль обочины ведет к кипарисам.

Что ж.
Я развращу ваших сыновей, имена матерей которых
вы не укажете в Библии.

Что ж.
Я сломаю их детские головы,
и через глаза покажу им, как вы растянули дыры моего тела,
и через рот я волью в них черноту обочины человечества, что сочится из пор моей кожи.

Но сыновья ваши вырастут.
Перевязав свои головы,
протерев глаза,
и выблюя чёрным на землю ваши грехи,
они
забудут, что видели в детстве,
и ужас от виденного – тоже.
Тогда они сделают с другими то,
что сделали вы со мной.

Когда правнуки ваших сыновей
придут к сетке забора, что так легко перелезть,
чайки в истерике будут орать над люками,
в которых слышен плеск воды,
и правнуки ваших сыновей увидят
на обочине
наши тела, которых будет так много,
что, когда правнуки ваших сыновей подойдут, дабы своими членами
еще сильнее растянуть дыры наших тел, или проделать новые,
они потонут в том,
чем стали наши тела,
и исчезнут, не прославив вас,
и не узнав,
что были мы их сестрами.

3

Я стою в ряду,
мимо которого проходят так:
оценивая,
покупая,
презирая,
издеваясь,
насмехаясь,
уродуя,
и, знаете,
неизменно смотря
в мою сторону,
отрицая этот взгляд
так же, как существование меня,
или
свою вину,
между тем ее преобразовав: вплескивая в меня ее спермой с примесью всей своей гади, пока,
да что там,
его дети
учатся миру,
чтобы быть такими же, как их отец.

Его дети,
что бы ни делали, –
хоть бы ушли, выросши, в монахи,
или взбирались по горам –
таким высоким, что
и представить никак,
все равно
будут
колесить,
и плотью, и духом,
по миру, что создан,
и чье сердце –
ряд,
в котором
стою
я.

Со мной – любая из наших,
она мне
сестра,
и мать,
и любовница,
и дочь;
бабушка,
прабабушка,
и богиня,
которой кланялись,
почитая за
способность рожать.

Под лабиринтом уличным,
под каждым из восхитивших вас
произведений искусства,
под даже подвалами, где –
к стене, и сразу –
прощен,
мы стоим.
Рядом,
ядром,
нам не ставят
памятников,
каких не ставят и уличному
туалету, и тела наши –
хуже, чем трупы – они то,
что ваши мужья,
и уроды,
и инвалиды,
девственники,
и старики,
а ещё ваши дети,
и их дети,
и их дети,
и их дети
купят.
Выплеснут
спермой
в нас чувство вины,
с примесью
всей своей гади,
и
выйдут – на свет,
покорять
иные миры.

4

Сними меня с парапета,
с тротуара,
со стены каменной,
с барельефа,
со стелы (дай Бог мне быть там),
сними
с крючка, на который меня
подвесили,
как только я родилась.
Я раздвигаю свои ноги,
и они
в шпагате – от одного конца города, до другого.
Деревья голые
щекотят мои губы,
короли
со стел
норовят взглянуть вверх,
но тщетно:
они из камня, их шеи, их головы.
Моя бабушка говорила:
нельзя впустить всех через щель.
Я открываю тебе дверь,
я выворачиваю нижнюю губу,
на слизистой вбит пароль.
Поднимись вверх по восемьдесят одной
ступени,
удолбись моим запахом
и влагой, что сочится
из меня,
разори гнездо, что птицы свили на моей голове,
и сними меня
с этой вершины,
на которую я
никак, никак не заберусь.

5

Голуби выклевывают, что придётся, из грязи, с которой речная вода схлынула.
Моя последняя монета – музыканту,
который хреново играет,
который дал мне
почувствовать
неприкаянную мою душу.
А африканцы в грузовике, точно в телеге,
блестят серебром серег из окна.
Этой ночью мимо меня
шли выпускники колледжа,
их одежда похожа на мантии,
за поворотом развеялись полы.
Ненастоящее братство в их кивках головами.
Индусы, покинувшие родину, выбирали, кого бы купить, смотрели и на меня, подходя вплотную, они снились мне после, источая противный запах.
И гнутся фигуры, сидящие на тротуарах, с самого утра, блестящие выбритым телом и серьгами крупными, но не глазами.
А на пути к площади пляшут инвалиды с палками, и слепые кричат на все перекрёстки, чтобы продать лотерейные билеты.
Каждый из них, закончив работу,
кривыми ногами,
ползком,
или ощупью
доковыляет до улицы к вечеру,
где индусы
уже купят
самое лучшее,
доковыляют,
и
выскребут
чью-то, оставшуюся ещё теплом во влагалищах, жизнь,
чтобы не потерять свою,
чтобы унизить напоследок,
как делает каждый –
от неполноценности перед горизонтом,
или перед тем,
почему горизонт виден.

*

Пока выпускники по ночи шествуют, с самого утра начиная, в черных своих накидках, с гербами, натянутыми на палки, и пляшут, и пляшут так, что от вида их становится лучше,

окна мигают по контуру желтым: заходи, там моя комната,

заходи, осмотрись. Здесь

я написала письмо моему любимому,

в письме этом я приказала ему насладиться мной.

Все мужчины, что побывали здесь,

пеной у рта исходили,

мнили

себя

братьями друг другу, мне же – хозяевами,

я хохотала, и говорила им: «конец ваш близок».

Все мужчины, что не были здесь,

пеной у рта исходили,

мнили

себя

братьями друг другу, остальным же – хозяевами,

мяли руками крайнюю плоть,

порнозвезды же хохотали, и в стоне их было: «конец ваш близок».

По ночи продолжается шествие,

лучше чуть стало, когда я из-за стен – вдоль улицы,

пусть кто и встретит,

но окна мигают по контуру желтым,

и свет поливает мою кожу,

мне кажется, будто свет этот – тяжелая, теплая жижа

из всех мужчин, над которыми я хохотала.

Теперь хохочет Иисус

над мужчинами, что названы людьми.

Гаремной мерзостью полны животы и бедра прозы тех, кто метит в современные писатели,

я оставила черных змей на снегу, когда покинула родину;

а в городе, что теперь в часе езды от меня,

африканцы висят на решетках,

вокруг белых цветов,

какими усыпаны ветви.

Аквамарином из ушей моих выпали океанические воды,

то было моим детством.

Лошадиные копыта давят змей, которых мне жаль,

и я отворачиваюсь.

Головой из урны торчит человек,

и пугает меня обезьяной со снятым скальпом,

я прохожу мимо;

красивые парни,

за руки взявшись,

выходят из-за стены дома.

Красивые парни

целуют друг друга,

в их руках и мыслях

нет унижающих жестов,

нет брака, что им запрещен,

и нет ничего такого, что им бы приписывали,

только

стою я, смотрю,

как они целуют друг друга,

и рябь океановых вод

моего детства

идет по глазам моим,

как по поверхности,

как по глади.

*

Раньше у меня был хвост,
я мочила его в воде.
Мой песенный стон,
длиной в змею,
волочился
хвостом вторым:
уходил и вдаль,
и в глубину,
туда, где у нас
разорвутся по швам вены.

Теперь о хвосте поют,
и читают о песне,
а я
стою,
по улице – мимо,
людьми прикрываясь,
идут,
идут.
И опадают динозаврьи перья,
и валятся со стуком глухим
на землю вокруг.
Я помню язык ящеров.
Диего говорил – пить из источника прошлого.
Что ж, Диего, давай,
как и было,
без приукрашенного,
без брусчаточного,
каменного,
вечного, –
к ящерам.

Я подхожу к реке.
Редкость здесь я, и редкость здесь – музыка. Речная вода
выплевывает
мысль о моём возлюбленном
к чьим-то ногам,
что мокры и грязны:
они завтра будут чесаться.

Когда стемнело, и контур моста
стал линиями из светящихся точек,
я услышала, как
земная кора
двигалась,
ознаменовывая
то, о чем никто и не подумал бы.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (5 оценок, среднее: 1,00 из 5)

Загрузка...