Екатерина Дроздова

Родилась в Москве. Имею высшее педагогическое образование. Со школы увлекаюсь сочинительством, но на любительском уровне, ранее мои работы не издавались.
 Отрывок из рассказа «Письмо в редакцию»

           «Имя моё Николай Васильевич, фамилия моя Бондарев. А родился я в 1927 году. Я был младшим ребёнком в семье после брата Толика и сестры Зойки.

Время, в которое нам выпало родиться, было трудным. Нет, мы не голодали, как многие тогда, но жили всё равно тяжело. Хотя тогда мне казалось, что другой жизни и не бывает. Но мы — дети, всегда находили развлечения, даже в нелёгкой работе по хозяйству, даже в валенках, одних на двоих с сестрой Зойкой. Потому детство своё вспоминаю я с удовольствием, особенно нынче.

Больше всего я любил проводить время с отцом. Он много работал и дома бывал редко, но как, же мы радовались, когда он играл с нами. Я всегда гордился своим отцом. Помню, что все его уважали и обращались всегда по имени и отчеству: «Василий Алексеич» — вот так и никак иначе. Многие односельчане приходили к нему за помощью. Он никому не отказывал и нас учил помогать людям, только не говорил, что помощь эта может ох, как аукнуться.

Родители редко нам рассказывали о себе, да мы, по правде сказать, и не спрашивали. Помню только небольшие отрывки из разговоров взрослых, из которых я и запомнил, что мать моя Василиса Петровна, происходила из зажиточной крестьянской семьи. В годы гражданской войны потеряла отца и двух братьев, а так же всё нажитое добро. А было то немало и мельница, и маслобойня и большой дом в Рамони. И оставшись с матерью и маленькой сестрой, ей приходилось много работать, чтобы хоть как то прокормиться. В девятнадцать лет от роду, вышла замуж за отца, о котором я знаю и того меньше. Знаю, что старше матери, лет на пять, что родился в Ростове и, что в годы гражданской войны командовал партизанским отрядом.

Мама рассказывала, что через восемь лет после их свадьбы, отца назначили заведующим магазином в Рамони, но я этот момент не помню, был слишком мал. Мама рассказывала, как они тогда обрадовались. Господи, как же потом все проклинали этот магазин.

Беда к нам пришла в 1935 году. Помню, как к нам в дом пришли милиционеры, и ещё какие — то люди. Помню, как плакала мама, испуганные глаза Зойки и только Толик говорил, что это ерунда, и что товарищ Сталин не бросит нас в беде. Что такое крупная недостача я ещё не понимал. Мы продали тогда, кажется всё, что у нас было, чтобы вернуть ту самую недостачу. Но, что запомнилось мне сильнее всего, так это фигура отца, стоящего у окна. Он ничего не говорил, но лицо его я помню до сих пор.

Отца осудили на десять лет за вредительство. Позже мы узнали, что в 1942 году он был отправлен на фронт. Погиб он в первые дни службы. Вот так, искупил он свою вину кровью. У нас не осталось даже его фотокарточки.

В то время нам было очень трудно. Матери приходилось много работать, а весь дом и моё воспитание легли на плечи Зойки. Она заменяла мне мать, кормила, стирала, делала со мной уроки, следила, чтобы не хулиганил. Она научила меня любить чтение и книги. Вместе мы зачитывались Горьким, Некрасовым, Гайдаром. Читая, при свете маленькой лучины «Два капитана», «Приключения Марка Твена» я и сам мечтал стать писателем, когда выросту. Ближе Зойки, в то время, у меня никого не было.

Толику тогда тоже пришлось не сладко. Он много помогал, матери и старался хорошо учиться в школе. А за год до начала войны он кончил 10 классов и отправился в Москву, учиться в университете. Толик был для меня примером во всём. Но потом пришла война. Странное дело, нам, мальчишкам было совсем не страшно. Мы все мечтали убежать на фронт.

Уже в первый год войны, в декабре сорок первого, Толик оставил университет и ушёл на фронт. Я гордился им и даже завидовал. Хвастался каждым полученным от него письмом, рассказывал всем о его фронтовых успехах, по многу, раз перечитывал все его письма, а по ночам клал их под подушку. А потом, через год, окончив с отличаем школу, ушла на фронт добровольцем моя любимая Зойка. Мама не хотела её пускать и даже устроила скандал. Теперь я понимаю, что материнское сердце никогда не обманывает, но тогда я даже осуждал мать.

Сам же я, к началу войны окончил семилетку. И твёрдо решив оставить школу, пошёл с матерью работать на нужды фронта. Завод, на котором работала мать, эвакуировали в Казахстан, но мы от эвакуации отказались, боялись, что Толик с Зойкой потеряют нас и мы не сможем получать от них письма. Так мы остались в Рамони, весной и летом работали в полях, а осенью и зимой помогали в госпиталях. Мне в то время было четырнадцать лет.

Нам всем тогда было очень трудно, но вера в победу и ожидание родных людей с фронта, заставляло нас жить и не за что не сдаваться.

Зойка провоевала уже два года, когда мы перестали получать от неё письма. Мама всё время плакала, а я верил, что она жива, потому твёрдо решил уйти на фронт, чтобы помочь нашей армии и разыскать Зойку. Мне, глупому мальчишке, казалось, что это будет не трудно. Так в апреле 1944 года прибавив себе год, я ушёл на фронт. Но уже через пять месяцев я был тяжело ранен и комиссован по состоянию здоровья. Я очень переживал, и не потому, что потерял несколько пальцев на руке, да, что там пальцы, чуть руки не лишился. Мне было обидно, что не могу быть на фронте и приблизить нашу победу, что не могу искать сестру.

Ну а дальше была победа. Знаю точно, это был самый счастливый день для каждого человека в нашей стране. Осенью домой вернулся Толик. Он встретил победу в госпитале. Дослужился до капитана, был награждён медалью за храбрость. Никогда я никем не гордился так, как им тогда. Мне хотелось кричать на весь мир, посмотрите на этого красавца, на этого героя! Это мой брат! Я готов был идти за ним хоть в огонь, хоть в воду.

Ближе к зиме мы с Толиком уехали работать на Урал. Дружно мы жили, весело. Было много радости и надежд. Впереди нас ждало светлое и счастливое будущее. Впереди у нас была целая жизнь. Но уже через несколько месяцев всё изменилось. Не любил я этих холодных уральских рек, а лето выдалось жарким. И зачем только Толик полез туда купаться? Врач назвал это двусторонним воспалением лёгких. Через несколько недель Толика не стало. Я не мог понять, как же это? Герой, красавец, в такой войне дошёл до Берлина и вдруг такая глупая, нелепая смерть.

Тогда что-то переломилось во мне. Я стал много пить, вокруг меня появилось много не понятных людей. Я стал опускаться всё ниже и ниже. И в таком угаре прошло четыре года. Но я всё — таки смог взять себя в руки и вернулся к матери в Рамонь. Кроме меня у неё больше никого не осталось. На дворе стоял уже 1950 год.

А в Рамони я встретил забавную девчонку с белыми косичками. Это была Валька, школьная учительница немецкого языка, оказавшаяся после распределения в нашей школе.

Валька родилась в Воронеже, в семье военного инженера погибшего на фронте. Она хоть и моложе меня на три года, но намного умней и рассудительней. Ведь это она тогда вытащила меня  из того омута. Это благодаря ей мне опять захотелось жить. Теперь я верил, что жизнь моя не кончилась, что наоборот, она только начинается.

Два года спустя мы сыграли весёлую свадьбу. Разве можно было найти человека счастливее меня? Мы с Валькой жили дружно, ладно. Я не ходил, я как будто по небу летал. По нашему ясному, советскому небу. Домой с работы, бегом бежал, ведь там меня ждала моя любимая семья, мама с Валькой, а спустя год и сын Ванька. Да, у меня была настоящая семья, любимая работа, и не думайте, что работать в колхозе скучно. Я жил в самой лучшей, самой прекрасной стране на свете. И мечтал я тогда, только о маленькой дочке. И ещё я не терял надежды отыскать сестру Зойку. Куда только я не писал, кого только не просил, и каждое свое письмо я отправлял с надеждой получить другой ответ. Я продолжал верить.

А в 1955 году у нас родилась дочка – Зоя. Так и жили, мы с Валькой работали, воспитывали детей. А они у нас росли такие хорошие, Зоя послушная, весёлая, а Ванька хоть и сорванец, но надежды мы на него возлагали большие. Ловкий, смекалистый, красивый, так напоминал он мне брата Толика. Всё Ваньке было интересно, с людьми он сходился легко, всегда хотел быть самостоятельным, не слушал не чьих советов, и ничего, и никого он не боялся. Я хвалил в нём эту самостоятельность, считал, что настоящий мужик таким и должен быть.

Окончив восьмилетку наш Ванька уехал в Ленинград. Выдержал там экзамены в строительный техникум. Сейчас ни за что не отпустил бы его, но тогда я не о чём и не помышлял, и всё поначалу шло хорошо. Ванька часто писал письма, рассказывал об учёбе, о друзьях, о том, как ему хорошо в Ленинграде и интересно. Каждое лето сын приезжал к нам, привозил подарки из города, особенно баловал Зою. Я очень за него радовался. А дальше письма от Ваньки стали приходить реже, да и писать он стал как-то чудно. Откуда только слов таких нахватался, уголовщина какая-то? Но внимания на это я не обращал, больше вчитывался в слова «получил диплом», «работаю на стройке».

В 1972 году окончила школу и уехала в Москву, учиться в медицинский институт дочка Зоя. Скучно мне тогда стало. Дети разъехались, Валька всё больше времени стала проводить в школе, куда же деваться мне? Тогда — то я снова и потянулся к проклятой бутылке. Только года через два я смог остановиться, и решил отправиться в Ленинград, навестить Ваньку. Хорошо жил мой сын, встретил меня на машине. Жил хоть и в маленькой, а всё-таки своей комнате, одет был, как артист и такой статный, красивый, с виду и не скажешь, что строителем работает. Правда, о работе своей ничего не рассказывал, как я не спрашивал. А ещё помню, как приходили к нему какие-то люди. Странные люди, по имени друг друга не называли, всё кличками какими-то кликали, и разговоры вели тоже странные, ничего из слов их понять я не мог. А Ванька мой рядом с ними так сильно менялся. Не узнавал я тогда в этом злобном, колком на язык парне своего сына. С тяжелым сердцем уезжал я из Ленинграда. С тяжелым сердцем расставался со своим сыном. Как будто прощался с ним навсегда. К большому горю моему, не подвело меня, хоть и потрёпанное, но любящее, отцовское сердце.

Через год мы получили известие о смерти сына. В официальных бумажках было написано, что Ванька наш погиб из-за несчастного случая на работе, сорвался с крыши строящегося дома. Да только из близких друзей его, никто в это не верил. На поминках многие вспоминали, что у Ваньки моего вышла ссора с какими-то уголовниками, они-то и подстроили его гибель. И ведь только тогда я понял, что это за люди к нему приходили и откуда у моего сына – простого строителя, и комната своя и автомобиль.

Как я не пытался, но ничего никому доказать не смог. В милиции меня даже слушать не стали, ведь  доказать все эти слова мне было нечем. Пережитое мной горя нельзя описать никакими словами. Уже ничто не могло вернуть меня к прежней жизни, и даже рождение внучки в день смерти сына не могло меня утешить. И тогда я сорвался по — настоящему. Пить стал безбожно, сам себя не помнил. Вот говорят пьющий мужик русский. Оно и правда. А почему, никто и не спросит никогда. Да и не объяснить этого. Вот только ноет сердце от бед таких, какие всем нам пережить доводилось, а лекарства нужного от боли этой нет.

Года три я тогда прожил, как в бреду. Трудно было остановиться, но всё-таки сумел, отдал замуж дочку, за отличного парня, и даже какое-то время жил с ними в Москве. Но в 1980 году, по долгу службы зятя они переехали в Казахстан, и опять показалось мне, что остался я совсем один. И толи от скуки, толи от чего- то ещё я снова принялся за старое. А однажды оглянулся вокруг, жизнь-то почти вся прожита, а, что у меня есть? Не гроша за душой. Да, что там деньги, когда даже и страны, той в которой мы жили, не стало.

Вот так и доживаем мы, с Валькой вдвоём подбадривая себя надеждами, что скоро приедут к нам в гости дочка с зятем и внуки, которых мы так ни разу и не видели.

П.С. О сестре Зойке я так ничего и не узнал. Официально, до сих пор она считается пропавшей без вести.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (5 оценок, среднее: 1,20 из 5)

Загрузка...