Владимир Лидский

Окончил ВГИК, сценарно-киноведческий факультет. Автор романов «Русский садизм» («Лимбус пресс», 2012 г.), «Избиение младенцев» («Franc Tireur», США, 2013 г.,) «Улети на небо» («Рипол-классик», 2016), «Сказки нашей крови» («Рипол-классик», 2017), повестей, рассказов, пьес, сборников стихов и киноведческих книг. Лауреат «Русской премии» (2014 и 2016 гг.), премий им. Алданова (2014 и 2015 гг., США), «Вольный стрелок: серебряная пуля» (США), «Арча», финалист «Национального бестселлера», премии Андрея Белого, Бунинской премии, Волошинского конкурса (проза и драматургия), конкурса «ЛитоДрама», лонг-листер премии «НОС», Лермонтовской премии, драматургических конкурсов «Ремарка», «Историческая пьеса» и др. Лауреат драматургических конкурсов «Действующие лица» и «Баденвайлер» (Германия).


Отрывок из произведения «Сказки нашей крови»

… двигаясь на юг, вышел он спустя время к западному побережью Балхаша, — отсюда уж рукой подать было до железки, но тут напоролся он на оперпост, где первым делом спросили у него: кто — ты — таков? — он непринуждённо отвечал и даже улыбался, честным взглядом своим пытаясь обезоружить оперов: так, мол, и так, послан начальством в Чу ради добывания метизов, — на центральные склады… — что-то на русского не больно он похож, — сказал один опер сослуживцу, — черняв как-то чересчур, — так это цыгане у меня в роду, товарищ командир, — сказал Булат, прослышав, — как есть цыгане, в третьем колене, бабка сказывала… а так я вполне себе русский… да… слесарь, да, любую работу могу…ну, а зачем мне командировка? лишние бумаги… накладные выпишут, я чаю… нет, уполномочили договориться устно, — а сам всё пытался оглядеть хорошенько помещение: есть ли телефон? ведь один звонок и он пропал! телефона вроде не было и на самом деле не было, потому что оперпост поставили едва и  связь ещё не успели провести; это Булата и спасло, — он знал все фамилии начальства и даже названия главков, перечислил стройобъекты, словом, произвёл впечатление; одет он был добротно и лошадь его не выглядела доходягой, — опера хоть и смотрели с недоверием, а всё же отпустили, не сказав худого слова и дав воды напиться; с лёгким сердцем Булат поехал дальше и вскоре оказался возле большого города Джамбула, — найдя железку, двинулся он вдоль путей, не желая появляться в городе, целью его было выйти к полустанку или же разъезду где-нибудь в степи, чтобы попытаться как-то попасть в проходящий мимо поезд, — он знал, что конечная станция дороги — киргизский город Фрунзе, а уж дальше — горы, где можно поискать себе укрытие, это уж такая глушь, где легче всего будет затеряться… так и добрался он до маленькой станции, даже без названия, — под каким-то номером, пустил лошадь в дальние кусты и пробрался на закопчённый товарняк, в сцепке которого были теплушки, цистерны и открытые платформы с лесом, — вот на такую платформу он залез и через сутки был во Фрунзе, только предчувствуя уже город, спрыгнул с поезда заранее и попал как раз в пригород, — на маленьком домике станции было написано «Пишпек», вдоль путей тянулись пакгаузы, механические мастерские, ремонтные цеха… он поскорее  постарался миновать опасное пространство, понимая, что здесь, на путях, режима было больше, чем в городе, привёл себя в порядок и двинулся вперёд, опасливо присматриваясь к улицам; войдя в предместье, он вполне слился с горожанами, среди которых много было похожих на него, — в гимнастёрках, галифе, сапогах, с вещмешками за спиной… он вышел на бульвар, усаженный рядами крепеньких дубков, за спиной у него осталось здание железнодорожного вокзала; глянув на табличку случившегося рядом дома, он прочёл — Улица Дзержинского, и пошёл по этой бульварной аллее, останавливаясь возле полукруглых будок, стоявших на пересечении аллеи с улицами, в будках наливали, а к шкалику прилагался тонкий ломтик хлеба с маленькой котлеткой; деньги у него были, — наследство убитых им людей; так он приложился два-три раза и, пройдя ещё немного, совсем было захмелел, да вовремя увидел на противной стороне, за листвою уже вовсю зеленеющих деревьев, — патруль, и метнулся в сторону, даже протрезвев; скоро дошёл до странного здания с вогнутым фасадом, — то был кинотеатр «Ала-Тоо»; он купил билет, зашёл внутрь в надежде подремать в коконе уютной темноты во время демонстрации картины; в фойе играл оркестр, разбитной конферансье крутился на низенькой эстрадке и без умолку шутил, потом исчез, прокричав на прощанье — Клавдия Шульженко… Владимир Коралли! — зрители зааплодировали, а Булату эти имена ничего и не сказали; выступление артистов ему, тем не менее, понравилось, он стоял и с удовольствием внимал, — для него это был какой-то новый мир, от которого он давным-давно отвык, — и горячо аплодировал, а потом запел звонок и Булат, не торопясь, двинулся в сторону зрительного зала… тут на самой границе фойе он нос к носу столкнулся с представительным полковником, — это был его кум, замначальника Карлага! кум заглянул в глаза Булату и тот замер, как кролик, застигнутый врасплох удавом… всё! он погиб! несколько секунд они смотрели друг на друга, и Булата прошиб холодный пот, но кум, равнодушно скользнув взглядом в сторону, моргнул и медленно пошёл своей дорогой; Булат, склонив голову, быстро прошмыгнул в зал, справедливо рассудив, что ежели он сейчас двинется вдруг к выходу, это будет подозрительно, и может обратить на него чьё-нибудь внимание, хватит и того, что кум наткнулся на зэка́, место которому нынче было в лагере, и слава богу, не узнал! в который уже раз спасался он от гибели, и не могло быть так, чтобы при входе в жизнь его снова лишили бы свободы! погас свет, пошёл журнал — номер «Советской Киргизии» от сорок четвёртого года… Булат рассеянно читал названия сюжетов: «Строительство Аламединской ГЭС»… «Ртуть — фронту»… «Подготовка боевых резервов»… показывали горы, какой-то завод… снаряды на конвейере… парад кавалеристов… потом пошёл фильм, «Чапаев», он оказался на киргизском языке, но содержание было ясным, потому что Булат дважды видел его ещё в довоенное время… в середине сеанса он уснул, пригревшись в темноте, и проснулся лишь тогда, когда в зале вновь явился свет; выйдя из кинотеатра, он увидел перед собою павильон «Соки-воды», выстроенный в национальном стиле, и зашёл, — хотелось пить… взял пива и подошёл к столику, где уже стоял задумчиво, тиская большими ладонями прохладную кружку, колоритный старик в тёмно-зелёном френче и зимнем тебетее из чёрного барашка, — позволите? — спросил Булат, и старик подвинулся, — пришлый, — сказал он утвердительно, — демобилизованный… бумаги есть? — и, изучив бумаги, вполголоса спросил: беглый? — Булат в растерянности ткнул пальцем в  потрёпанную справку: Белый, Белый, Иван Фомич… — вижу, — сказал старик, сняв очки, — и очков не надо; он оказался председателем колхоза, есть такое место в Киргизии — Сусамыр, там и был его колхоз; так Булат попал сначала на мехдвор, а потом упросил начальство отправить его на дальнее джайлоо, — пасти овец, и начальство снизошло, хоть и нуждалось в его мозолистых руках, — ему так хотелось скрыться дальше — от ненужных вопросов да нескромных глаз, и он скрылся, а в горах было покойно,  хорошо, и еды всегда хватало — имелось зерно, была мука, айран, каймак и даже мясо! даже сахар! — на джайлоо жили две семьи, и молодые хозяйки пекли пышные лепёшки, жарили в масле боорсоки, а когда резали барашка, делали божественный кюльчатай, а то и бешбармак; Булат отъелся, успокоился, подружился с людьми, лошадьми, собаками, так бы и кочевал всю жизнь с пастбища на пастбище, — всю чабанскую работу он делал с удовольствием и всему быстро научился; лёжа ночью в юрте, он всё вглядывался в небо сквозь тюндюк и видел мигающие звёзды юга так близко, как никогда ещё не видел, — даже и в родном Крыму, и всё вспоминал, вспоминал, вспоминал: он знал, кто и как убил отца, и уже пытался осмыслить обстоятельства гибели харьковских товарищей, он и свою судьбу анализировал, и многое из прошлого становилось ему теперь понятно, — он был самым настоящим пролетарским парнем, но писал вредные стихи, за что и поплатился, хоть и пользовался он вначале немалой популярностью, в особенности когда выпустил первую свою брошюрку; на заводе знали его все, и слава модного поэта уже потихоньку выходила в мир: каждый харьковчанин мог купить в киоске открытку с его изображением, более того, он красовался на ней в компании Тараса Шевченко и Леси Украинки, — три гордых профиля символизировали собою единение классики и современности, — эту открытку с удовольствием покупали фабричные девчонки… а потом… потом он ударился в бега, потому что не хотел для себя участи товарищей… он лежал под жуурканом и смотрел вверх, не умея хорошенько задремать… под Мясным Бором, думал он, тоже было всё не просто, а тогда казалось — просто, тогда нужно было сражаться, не думая о смерти, нужно было защищать Родину, и он защищал, не задумываясь вовсе, ибо Родина — была, и он её любил, он знал, что такое Родина, — это было то же самое, что мать, но нынче-то он понимал: есть твоя земля, а есть люди, живущие на ней, и люди эти — разные; сегодня хорошо было ему ясно — их предали в волховских болотах, они сражались насмерть, а им не́ дали еды, оружия и боевых припасов, они сражались голыми руками и полегли, но не потому что враг был так силён, а потому что для Родины были они не любимыми детьми, а пушечным мясом, биомассой, которой так удобно оказалось заткнуть зияющие дыры во фронтах… а потом… потом! здесь обид не может быть, ибо с врага нету спроса, на то он и враг, чтобы уж губить противника, и на Узедоме не мог он обижаться, только с содроганием вспоминал роковую выборку десятых после побега группы Девятаева: вот вдоль строя медленно идёт офицер, и у него стек в руке, он прилежно считает зябнущих людей, на левом фланге беснуются овчарки… офицер совсем близко и вот-вот начнёт отсчитывать последнюю перед Булатом десятку… сердце Булата бьётся словно после бешеного бега, он мучительно потеет на ветру… офицер в нескольких шагах… eins, zwei, drei… гортанные выкрики приказа со стороны бараков… vier, fünf,  sechs,  sieben, acht! — Булат закрывает глаза… neun!.. офицер подходит и… ткнув стеком в стоящего рядом узника, равнодушно говорит: zehn!..

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (11 оценок, среднее: 1,91 из 5)

Загрузка...