Владимир Бурлаков

Рoдился в городе Баку. Окончил Литературный институт им. Горького. Лауреат Всесоюзной премии по драматургии им. А Вампилова за 1991 год. Первая пьеса «Дуэль» поставлена в Драматическом театре города Первоуральска в 1989 году. Прозу начал публиковать в региональных и столичных журналах с 2008 года.Первая книга прозы «Белым-бело»издана в 2016 году.Член Союза российских писателей.

Отрывок из повести «Солнце над Каспием»

Солнце

Солнце в небе! Высокое, белое, маленькое, жаркое. Плавится асфальт. Мне восемь лет. Я иду из Дворца пионеров имени Гагарина по улице Коммунистической, стекающей к площади «Азнефть». Я не просто иду, я чеканю шаг, как настоящий военный, вбиваю ступни в раскалённый асфальт. Он жжёт кожу сквозь тонкие подошвы сандалий, боль остужает меня от переполняющего счастья: ведь это не кто-то другой, это я родился не кошкой, не собакой, не рабом-негром в какой-нибудь страшной Америке. Мне повезло появиться на свет человеком в самой лучшей, самой справедливой в мире стране. И более того – я сын рабочего! От такого везения даже немного жуть берет. Я чеканю шаг, я в душе солдат, я готов защитить своё счастье от любых самых злобных врагов. Если, конечно, они посмеют посягнуть на мою великую родину, объятую красными знамёнами.

С площади «Азнефть» синий троллейбус под номером 1 или 1 «А» понесёт меня на Баилов. Слева за деревьями бульвара замелькает море, наша бухта, потом её перекроют долгие заборы заводов. Справа проплывёт нижняя станция фуникулёра, устремившая в гору раскалённые рельсы. А перед станцией на площади бронзовый витязь в чаше фонтана вознёс огромный меч над головой змея. Змеюка затылком прижался к земле, оскалил пасть, из неё бьёт мощная струя воды, капли, рассыпаясь в воздухе, искрятся всеми цветами радуги.

Я тоже стану скульптором, когда вырасту. Во Дворце пионеров я занимаюсь в скульпторском кружке. Большая прохладная комната называется «студия». Там много пластилина, мне нравится, как пахнет пластилин. Он здесь коричневый. Дома или в школе пластилин лежит в коробочках цветными брикетиками, он как бы обязывает лепить из него нечто, разделяя по цвету. Получается какая-то определённая ерунда. А здесь мы берём огромные куски одноцветного пластилина, кладём их на свои дощечки и лепим носы, или пальцы, или глаза, или уши. А один мальчик постарше заканчивает лошадь. Такую огромную лошадь, она стоит на трёх ногах, а переднюю правую подняла над землёй. Лошадь уже готова, она как живая, но мальчик на каждом занятии молча «дорабатывает» скульптуру. Он похож на волшебника. Он что-то делает такое, от чего мощные мышцы его лошади начинают играть под кожей, такой упругой, почти прозрачной.

Я попросил у мамы денег на пластилин. Много денег на много пластилина. Я принес тяжёлые коробки домой и начал смешивать цветные пластины в одну массу.

– Что ты делаешь? – ужаснулась мама.

– Не знаю, – честно ответил я, – так надо.

Я долго мял пластилин, пока не превратил его в одноцветную, коричневую, немного блестящую глыбу.

И теперь дома ждёт меня мой конь. Вначале я хотел вылепить лошадь, но у меня получился конь. Он уместился на фанерной крышке от посылки, он тоже стоял на трёх ногах, а переднюю правую поднимал над землёй. Никаких половых признаков у скульптуры не было. Но он был конь с такими живыми, вдыхающими воздух ноздрями. Все так и говорили (все – это кто заходил к нам в гости): «Какой у вас конь!» Он стоял на буфете, его фанерную подставку скрывала высота. И люди спрашивали: «Купили?» То есть: потратились?

– Нет, – отвечала мама, – Вовка слепил.

Люди подходили ближе и видели фанерку от посылки, оглядываясь на меня, если я был дома, молча, одобрительно кивали. А если меня дома не было, просили передать, что «Вовка у вас молодец».

Тётя Сима зашла, когда я был дома. Рыжая, подслеповатая, она прищурилась в стену над буфетом и спросила, как все: «Купили?»

Мама ответила. Тётя Сима подошла, принюхалась и радостно изрекла: «Ну, так видно, пластилином пахнет».

И стала быстро-быстро рассказывать про каких-то мальчиков-братьев, которые сыновья какой-то её знакомой, вот они лепят из пластилина солдатиков, таких мелких-мелких, с оружием, и таких натуральных, если приглядеться. И таких разноцветных, ярких! И так много-много! Вот это – да!

Она тараторила, а я обижался. Это случилось в мае. Тогда и начал таять мой конь. Пластилин тает от жары. Я поливал его водой, я подставлял ему под правую ногу подпорку, и под брюхо тоже, но он сложился и прилёг, как раненый. Я вернул его в глыбу, моего коня, который всё равно есть. Есть на белом свете, и я, когда захочу, когда смогу, например, осенью, когда станет прохладнее, снова вылеплю его. Если не забуду. Главное, дома у меня есть большая глыба пластилина, с затаившимся в ней конём.

 

И наступила осень

И я забыл о коне. Осенью перед нами замелькала в модных спортивных костюмах, с большой теннисной ракеткой за спиной сама Женя Бирюкова: чемпионка СССР, чемпионка Европы. Жила она в одном из домов 11-го переулка, там, где в него упиралась 4-я Баиловская; сам переулок, выложенный булыжником, круто спадал к нашему знаменитому кольцу, к автобусным и троллейбусным остановкам. Упругой походкой ходила Женя по узкому тротуару, вдоль булыжной мостовой вниз на тренировки, вверх – домой. О ней писали газеты, её показывали по телевизору, с гордостью и уважением говорили люди. Она выиграла Уимблдон в парном разряде, и какой-то англичанин предложил ей руку и сердце, но Женя, как настоящий советский человек и чемпион, утёрла капиталисту нос твёрдым отказом. Так говорили люди. А мы, пацаны, естественно, ринулись вслед за ней в секцию тенниса, на корты, расположенные напротив гостиницы «Интурист», вбивать мяч тяжёлой ракеткой в стену. Играть через сетку – это потом, вначале надо научиться бить по мячу и попадать в квадраты с цифрами на стене.

Я бил по мячу, упорно мечтая о синем гарусном спортивном костюме с белыми буквами «СССР» на груди. Потный, дожидаясь своего троллейбуса № 1 или 1 «А», стоя спиной к серой гостинице «Интурист», краем глаза видел слева витязя над змеем, из пасти которого не била струя воды, не расцветала радуга. Пасмурно осень тянулась к зиме.

Троллейбус № 1 или 1 «А» подбирает меня, замерзающего на бакинских ветрах, несёт мимо завода «Паркоммуна» слева и «пожарки» с каланчой справа, и взлетает по баиловскому подъёму, и доносит до остановки «Роддом».

 

От остановки «Роддом»

От остановки «Роддом» лучше подниматься поздней весной или ранним летом. По лестнице, выпавшей сюда из сказки. Она двумя рукавами ступеней из камня течёт под ноги, обнимая террасы, на которых стоят деревья сирени и кусты олеандр. Под густой листвой сирени прохладная тень, а на террасах, открытые солнцу, неутомимо цветут олеандры и дразнят розочками. К ним нельзя прикасаться. Их нельзя нюхать. Олеандры ядовиты. Об этом мы знаем с детства. Нас предупреждали бабушки: не прикасайтесь к олеандрам. В середине подъёма лестницы с двух сторон упираются в площадку, разлитую эллипсом. Здесь можно остановиться, и оглянуться, и увидеть роддом, огромное светлое здание с округлым торцом и высокими окнами. А можно бежать дальше ввысь по широкой лестнице, уходящей теперь между террас. А можно свернуть налево, во двор, где живет Славка Беня, рыжий еврейский мальчик. Славка – самый младший в многодетной семье, где его любят и балуют. Он плохо учится в школе. Еврей-двоечник – это Славка Беня, мой друг. Его выгонят из школы после шестого класса. Он станет известным телемастером, а после великого исхода из Баку переберётся в Детройт, где будет работать автомобильным электриком на каком-то японском заводе.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (30 оценок, среднее: 2,27 из 5)
Загрузка...