Валерия Колесникова

 

Меня зовут Валерия Колесникова, я родилась и живу в Воронеже (Россия). Журналист, завкафедрой телевизионной и радиожурналистики факультета журналистики Воронежского государственного университета, кандидат филологических наук, автор телесценариев, научных статей, соавтор учебных пособий. Пишу стихи и рассказы.
Член регионального Союза журналистов РФ, член регионального отделения Гильдии межэтнической журналистики, член областного конкурса на присуждение ежегодных премий Воронежской области по журналистике.
Награждена премией в номинации «Культура» за профессиональное освещение духовной и культурной жизни Воронежа.
«Мне думается, что любой человек, умеющий излагать свои мысли на бумаге, – находка для человечества. Схватить действительность за рукав, добавить фантазии и разукрасить мир новыми красками – задача абсолютно мессианская. Пусть завидуют настоящим писателям создатели цифровой современности. Слово, ведущее за собой, останется в веках, ибо «Вначале было Слово».

My name is Valeria Kolesnikova, I was born and live in Voronezh (Russia). I am a journalist, head of television and radio journalism Department of Voronezh State University, candidate of filology, the author of the script, scientific articles, co-author of textbooks. I write poems and stories.
Member of the regional Union of journalists of Russia, member of the regional branch of the Guild of interethnic journalism, a member of the regional competition for the awarding of annual awards of the Voronezh region on journalism.
«I think, that any person who is able to clearly Express their thoughts on paper – a boon for mankind. Before writers are absolutely Messianic task. They can to catch the reality behind the sleeve, to add imagination and decorate the world with new paints. The creators of digital technologies may be jealous of real writers.
The word will remain for centuries, because «in the Beginning was the Word».

 

Отрывок из рассказа «Ахиллы»

Люди сотворены не для того, чтобы владеть так называемыми хорошими вещами, но, если люди сами стали хорошими, они делают и вещи хорошими по-настоящему, используя их ради добра.

Аврелий Августин

 

Человека нужно оценивать не только по его делам, но и по его стремлениям.

Демокрит

 

I

Еремеев еще в детстве мечтал помочь человечеству или создать что-нибудь по-настоящему полезное. В заводском детском саду для отпрысков работников какой-то электромеханики Илюша Еремеев вопреки постоянному хлюпанью из носа и неприглядному виду сделал лучшую праздничную игрушку – единственную рукодельную, которую повесили на большую садовскую елку.

Спустя неделю мальчика с оттопыренными ушами и заплатанными шерстяными штанами, едва достающими до щиколотки, вывели на сцену музыкального зала, поставили на табурет и позволили спеть новогоднюю песню. Еремеев голосил как мог, он был уверен в тончайшей связи игрушки, праздничного выступления и божественного поцелуя, о котором помнил от дедушки. «Есть люди, поцелованные Богом», – частенько восклицал Иннокентий Ильич и, прищурив глаз, смотрел на Илюшу. Еремеев, не понимая значения этой вдохновенной фразы, только по таинственному выражению деда догадывался, что это нечто особенное, и это особенное – про него, Еремеева.

Да, о дедушке. Иннокентий Ильич Еремеев был в свое время председателем колхоза и членом партии. К позднему рождению внука дед стал обычным пенсионером из райцентра, с одной заметной особенностью: в поселке у него располагался огромных размеров дом, и было большое хозяйство из сотен кур да гусей. Птицами бывший председатель занимался для прибыли и удовольствия. Еремеев-внук приезжал в деревню к Иннокентию Ильичу, как водится, на лето и обучался там всем премудростям личного подсобного хозяйства.

Цыпы для юного Илюши были таким же предметом быта, как израсцовый дедушкин сундук, красовавшийся посреди комнаты – подарок сослуживцев к пенсии. «Смотри, внучок, каков гусак-красавчик!» – эти странные выкрики деда, хватавшего первого попавшегося гуся за шею, вызывали у мальчика недоумение и тоску. Только обещание Иннокентия Ильича, что «все достанется наследнику, а не его матери-клуше», щемило где-то под ложечкой и заставляло сердечко мальчика биться причудливее. Впрочем, стать «крестьянским хозяином» Илюша никак не собирался. «Человечеству нужно нечто иное», думал поздними деревенскими вечерами Еремеев-младший…

Минуло несколько лет. Лопоухий и тощий Илюша, на голову превосходивший своих сверстников, ходил в заводскую школу вместе с детьми электромонтажников из близлежащих кварталов. Школьных друзей Илья не завел: бессмысленные игры в догонялки, курение украденных папиросок в арках, вешанье соседских котов и дворовые разборки на районе его миновали. Илья с печалью наблюдал за развлечениями однокашников, поговаривая: «Глупцы, наивные глупцы, я изобрету то, что навсегда избавит вас от этой бесполезной суеты». Но за что бы ни брался Еремеев, все так или иначе уже было придумано человечеством…

Илья был сообразителен: он начал с нескрываемым фанатизмом читать фантастов. Там точно, думал сметливый мальчик, полно неведомых простому народу замыслов! Поначалу Еремеев просиживал часами в школьной библиотеке, за что получил расположение старой библиотечной девы Маргариты Львовны. Бывшая школьная учительница Маргоша, как ее прозвали школяры, завернув понравившиеся Илюшеньке книги в газету, тайком складывала их в школьный портфель мальчика и как заклинание произносила «только до утра».

Однако, как ни старалась Маргоша, ничего хорошего из полуночного чтения не вышло. Старики-фантасты казались Еремееву глубоко оторванными от действительности. Машина времени в понимании Ильи была хотя и великолепной, но слишком фантастической идеей. Перемещение в пространстве и времени для бегавшего за голубями народа виделось ему бестолковой забавой. «Даже если я, Еремеев, не знаю, куда применить  такое изобретение, что уж говорить о простых людях». Нет, фантасты не прошли испытания еремеевским максимализмом.

Дальше было хуже. Проводя очередной раз лето в деревне у деда, Илья чуть не предал самого себя. В одну из звездных ночей он вдруг усомнился в своем «поцеловании». Дед был силен духом и настаивал на обучении Ильи сельхознаукам. Дедово хозяйство до того было велико, что можно было прокормить целый район, и сильно сдавший по болезни Иннокентий Ильич требовал от внука стать преемником, как умирающая ведьма – передачи дара.

«А что, – в ночном отчаянии подумал Еремеев-младший. – Что я пекусь об этом человечестве как о родном? Что мне пользы в этом». Это был первый щемящий до боли в сердце выпад против собственной сущности, и Еремеев горько и пронзительно зарыдал, как когда-то в детстве, когда узнал о смерти отца. Юноша поливал подушку слезами отчаяния и отречения всю звездную ночь. Из-за соли в глазах и замутненного бессонницей сознания Илюша не заметил, как в небе мелькнуло что-то яркое. Мироздание услышало стенания мальчика: Еремеев проснулся, по меткому выражению людскому, совсем другим человеком.

Стесняясь своей ночной слабости, с отекшими веками и помятыми от неправильной позы во сне ушами, Илья вышел в дедов двор, осмотрел просторы, плюнул на проходящих гусей, торопливо собрал вещички и поспешно уехал в город на перекладных, сославшись на серьезное недомогание.

II

Болезнь и вправду оказалась серьезной и продолжительной. После месяца лечения  травками, привезенными дедом, растиранием самыми лучшими настойками и употребления гадкой касторки Илюша пришел в себя, но был по-прежнему слаб и безутешен. Мать Еремеева в сотый раз была названа Иннокентием Ильичом «клушей», пару раз выругана свекром более крепко и увесисто и за свою нерасторопность отстранена от лечения наследника.

Дед вышел на старые связи, встретился «с кем нужно», и в пятиэтажку по улице Изобретателей приехал сам Федор Афанасьевич Воздвиженский, местный светило, смурной и подслеповатый старичок, специализировавшийся по неопознанным болезням.

Доктор со вниманием выслушал утомительный рассказ деда, сбивавшегося на гусей и наследство, и прерывистый – матери, проверил зрачки Ильи, уточнил, не было ли у юноши потрясений, произнес «так-так» и начал медленно листать свою книжечку. Затем, склоненный над бледным лицом Еремеева, неожиданно произнес: «Здоров, почти здоров!» и шепотом добавил: «Юноше нужны яркие впечатления, ежедневные прогулки, и покажите его мне через недельку! Ранимой душе не противоречить и во всем потакать!». Федор Афанасьевич поднял вверх указательный палец и, шаркая ботинками, удалился.

После ухода врача Иннокентий Ильич с получаса маячил взад-вперед по завешенной шторами комнате, дал наставления невестке, поцеловал в лоб внука и уехал к своим тоскующим гусям.

Анна Николаевна тут же с рвением принялась обхаживать Илюшеньку. Вполне  самостоятельный юноша превратился для матушки в «сущего младенчика», а слова самого Воздвиженского укрепили ее во мнении. Еремееву позволено было выходить на улицу, но непременно под присмотром. Илюша продолжал отбрыкиваться от куриных бульонов матери, стеснялся ее беспричинных слез, и, чтобы хоть как-то ей угодить, однажды попросил о немедленном содействии (хотя изначально не собирался привлекать к своему изобретению женщину, а тем более мать).

Правда, этой просьбе предшествовало одно незначительное происшествие, которое для читателя могло бы остаться совершенно незаметным…

Пришла осень. Вошла она не только в старый двор по улице Изобретателей, но и в блестящий кабинет самого светила. Запыхавшаяся Анна Николаевна, низко кланяясь, влетела в назначенный ранний час к Федору Афанасьевичу, притащив с собой комья грязи с расклеенных сапог и заспанного Илюшеньку. Еремеев очнулся лишь тогда, когда следом за ними в кабинет вбежала уборщица, втиснула в руки матери швабру и, подбоченясь, скандировала: «Труд – советского – человека – не уважаешь – тогда – мой – сама!».

«Советских людей уже нет и в помине», – хотел было заступиться за мать Еремеев, но Анна Николаевна уже схватила швабру и начала тщательно вытирать испачканный пол, перед этим сняв свои поношенные сапоги.

От абсурдности случившегося Илья мгновенно выбежал из кабинета врача, потом вернулся, чтобы забрать сапоги, потом снова забежал за матерью, и они вместе, опозоренные, выскочили из больницы. Федор Афанасьевич совершенно сконфузился и решил не удерживать пациентов…

Мать шла, понурив голову. Бедная женщина уже забыла про свой недавний позор, ибо не выполнила наказ профессора о лелеянии юноши. Поддакивая и извиняясь, она целиком погрузилась в исповедь сына.

Несмотря на конфуз матери, Еремеев впервые был так оживлен: он размахивал руками, указывая на проходящих людей, перестал замечать лужи, зарумянился и даже пару раз улыбнулся. Анна Николаевна из долгой речи сына почти ничего не поняла, а многое прослушала, но была рада, что Илюша простил ее и снова весел. Как сквозь туман она запомнила лишь некоторые фразы – «из любви к человечеству», «видел во сне»,  «спасибо уборщице», «в деревню ни ногой», «от денег не откажусь», «хозяйственником не буду»…

Да, юноша почти как год числился в сельскохозяйственном техникуме, куда после восьмилетки определил внука Иннокентий Ильич. Еремеев категорически не посещал заведение, чему был рад его ненасытный директор. Анна Николаевна раз в три месяца обязана была посещать деда, забирать ощипанных птиц и тащить их благодетелю за нерадивого ученика. Свой тайный заговор с дедом и директором Анна Николаевна огласке не предавала, а Илье говорила, что проведывала больного свекра…

За разговором, точнее красноречивым монологом, мать и сын подошли к дому. Розовощекий Илюша неожиданно застыв рядом с подъездом, долго вглядывался в табличку, которую будто увидел впервые, – «улица Изобретателей, 16».

– А в честь кого улица? – задумавшись, спросил Илья.

– Да кто ж их знает, – заволновалась перемене настроения сына Анна Николаевна. – Просто каких-то изобретателей.

– А я знаю в честь кого она, – хитро произнес Еремеев.

Потом набрался не свойственной ему смелости и прокричал:

– Мне то-о-оже шест-над-цать!!!!

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (23 оценок, среднее: 2,52 из 5)
Загрузка...