Борис Красильников

Родился 28 апреля 1957 года в г. Москве, с 1975 по 1977 год служба в ВС СССР, в 1991г. окончил Московский техникум измерений Госстандарта СССР. Техник-метролог. Работаю в НИИ. Публиковался в литературных журналах, коллективных сборниках и альманахах. Лауреат конкурса на приз журнала «Союз писателей» издательства «Новые имена». Неоднократно входил в шорт-лист фестиваля «Славянские Традиции». Член Российского Союза Писателей.

 

Отрывок из произведения «Стихи разных лет»

 

Становлюсь всё ближе к Богу

 

Становлюсь всё ближе к Богу,

Сбросив груз вражды, обид.

В невесёлую дорогу

Собираться предстоит.

 

Ручейком текут желанья,

Иссыхает их исток —

Тело шепчет: до свиданья,

Всем страстям, что вспомнить мог.

Счастьем было бы, наверно,

Не вкусив телесных мук,

В чан  кипящий, окунувшись,

Возродиться Новым вдруг.

 

Но боюсь, что наш Создатель,

Эту сказку не читал

И для плоти предназначил

Всем известный ритуал.

 

Пусть я стану бестелесен,

И прозрачен, как эфир,

Лишь бы слышать звуки песен,

Видеть, как прекрасен мир.

 

С ветром подружусь навеки,

С вьюгой закручу роман —

Понесёмся  по  планете

В разноцветье разных стран.

 

Молчаливый диалог

 

Их молчаливый диалог

возник от молнии незримой,

её разряд сбил мысли с ног,

сердца, наполнив юной силой.

 

Под шелухой избитых фраз

живёт словам он параллельно,

в движеньях рук, в сиянье глаз,

от окружающих келейно.

 

Они в пространстве, средь дверей,

наполненном  рабочим бытом,

а не на острове вдвоём,

людьми и Богом позабытом.

 

Друг друга ищут их тела,

как Юг и Север на магните,

толпе чужда их маета,

понятна  —  Левину и Китти.

 

Когда, устав от  жизни серой           

 

Когда, устав от жизни серой,

От тяжести похожих лет

Себя представишь королевой,

В которую  влюблён  поэт,

 

Тогда помолодеет тело,

Украсит лик — оклад волос,

Смотреть на жизнь Ты станешь смело,

Забыв про Гамлета вопрос.

 

И в забытьи  мечты блуждая,

В очах  прикрытых  сон  тая,

Увидишь, как Посланник Рая,

Волшебный свет льёт на тебя.

 

А рядом преклонив колени,

Как призрак юности былой,

Поклонник твой — подобный Тени —

Явится словно дух святой.

 

Ты сможешь Тень его ударить,

Ты сможешь Тень его обнять

И он, морями отдалённый,

Почувствует любви печать.

 

Преодолев разлуки дальность,

В тот миг к сердцам вдруг боль придёт

И нереальный мир Реальность

В слезах невольных обретёт.

 

Он ею бредил наяву

 

Он ею бредил наяву:

Она мерещилась в прохожих,

Скакало сердце на ветру,

От черт лишь издали похожих.

 

В беседах, именем её,

Других он нарекал случайно,

На миг, впадая  в забытьё:

Рассудком  раскрывалась тайна.

 

В пути  не замечал скандал,

И то, что кто-то был неловок,

Он  годы с нею проживал,

Проехав, десять остановок.

 

При ней он телом каменел,

И лава  слов, в нём застывала,

И бегством он спастись хотел,

От той, что так околдовала.

 

И, проживая  затем  дни

Как узник, ждущий приговора,

Срывал боязней кандалы,

Для встречи с ней и разговора.

 

Открыла дверь  ему — лишь Тень,

Той, что безумством его стала,

Он опоздал…   и  ощутил:

Финал рассказа  «После бала».

 

Но разум не желал принять,

То, что мечта его угасла,

Шептали губы слово: «Кать…»

И  жизнь  его  была  прекрасна!

 

Ненастье

 

Пьяным барабанщиком

Дождь стучит в окно —

Завидно, что рядом

Сухо и светло.

 

Дом не из соломы,

Дом из кирпича.

Волком ветер воет,

Щели в нём ища.

 

Не страшно ненастье —

Ведь пройдёт оно,

Градом бьют напасти:

К одному — одно.

 

Беды неизбежные,

Не кляну я вас,

А спасаюсь бегством

От недобрых глаз.

 

С мудростью медвежьей

Затаюсь в тепле.

Суета и дрязги

Плачут пусть по мне.

 

Свиристели

 

Налетели свиристели,

Закружились, засвистели,

Вихрем  канули в рябине,

На ветвях тревожа иней.

 

Запорхали все крылами,

Закивали головами,

Окунулись в ягод лужи,

Расплескав их среди стужи.

 

Вмиг забыли про метели

Средь ветвистой той купели,

Средь снегов, что заалели

От рябиновой капели.

 

Пронеслась стрижами летняя пора

 

Пронеслась стрижами летняя пора,

Вновь несёт букеты в школу детвора,

Осень подлетает стаями ворон,

Душу будоражит колокольный звон.

 

Суетливых улиц меркнет звуков рой,

Под его былинный голос вековой:

Одиноким тоном словно камертон,

Насыщает воздух Благовеста звон.

 

Об уходе времени, о земле сырой…

Гулким эхом множится колокола бой

На урок зовёт он взрослых, как детей,

Просит не молиться, просит быть добрей.

 

Где ты детство беззаботное

 

Где ты детство беззаботное,

Средь кузнечиков и грёз,

И поляна поселковая

С хороводом из берёз?

 

Где друзья мои весёлые

И собака Уголёк?

Где вы бабушки и дедушки

И лампады огонёк?

 

Где трескучие морозы

И тепло кривой печи?

По лицу катятся слёзы

От бессилия в ночи.

 

Куда ушла былая красота

 

Куда ушла былая красота?

Она теперь мне так необходима:

Я внешне — плоть осеннего листа,

Душа цветёт, но тайно и незримо.

 

И как внушить любимой: Ты  хорош,

И оставаться скромным и правдивым,

Здесь нужен ум, а где его найдёшь,

Когда он весь  исчез под  взглядом  милым.

 

Красавице

 

Природа словно хочет защититься,

От гнёта суррогатной красоты,

Когда порою создаёт такие лица,

Что осквернением на них мазок сурьмы.

 

Поэтом названная страшной силой,

Берущая в полон рассудки и сердца —

В плоть облачённая  возводится  счастливо,

На пьедестал в душе влюблённого творца.

 

Ревность

 

Я боюсь, что к тебе прикоснётся

Кто-то просто по-свойски совсем,

Между делом тебе улыбнётся,

Между делом оставит ни с чем.

 

Всё возьмёт словно должную плату,

За повадки, за свой экстерьер.

Про фату ты забудешь, ведь фату

Так к лицу цепь из звеньев измен.

 

Я не смею писать эти строки —

Они болью вонзаются в лист,

Это нервы ко мне так жестоки,

Словно дико пронзительный свист.

 

Я боюсь, что совсем некрасив

 

Я боюсь, что совсем некрасив,

Я боюсь, что совсем неразумен,

Я боюсь, что наверно спесив,

Я боюсь, что не создан для буден.

 

Но боязни свои растопчу —

Уничтожу клубок их гадючий,

Только Ты бы прижалась к плечу,

Словно молвив: Себя ты не мучай

 

Послесловие

 

Хотелось мне грязно ругаться,

Злорадно смеяться в лицо,

Над телом её измываться,

Забыв про Фату и Кольцо.

 

Но дикость страстей миновала:

Увидел я скорби черты,

«Той девушки больше не стало» —

Под дверь я кладу ей цветы.

 

Разбита чашка

 

Разбита чашка — можно склеить,

На это масса средств дана.

Пусть это труд, но можно верить,

Что будет вновь служить она.

 

А где найти такое средство,

Чтоб сердце вновь любить могло,

Когда оно, что эта чашка

В осколки вдруг превращено?

 

Стих джаз

 

Я пил настой шиповника

Под аромат жасмина,

Джаз лился из приёмника,

Всё телу было мило.

На блюде бледно-розовом

Зефир пленял уста,

И рядом белых клавиш

Дразнила пастила.

И занавес оконный,

Похожий на вуаль,

Хранил мир полусонный,

Где изгнана печаль.

 

Она влетела в комнату,

Нарушив грёз покой,

Окраскою тигровой,

Недоброю молвой.

Зигзагами полёта,

Мой взгляд свела с ума,

На яства не садилась —

Ни ела, ни пила.

Лишь только исполняла

Безумный танец свой,

Труба ей стала другом,

Приятелем – гобой.

 

И в памяти всплывала

Пора амурных стрел,

В ней талия осиная

И хищницы удел.

Ей видно не хватало

Партнёра по судьбе,

Она мне сердце сжала,

Приблизившись ко мне.

На край стола присела,

Словно отдав поклон

И мигом улетела,

Рыдал вслед саксофон.

 

Протяжно и печально

Мысль навевал кларнет:

Она, как ты искала,

Чего  на свете нет.

Остыл настой шиповника,

Поник цветок жасмина,

Стих джаз в устах приёмника,

Вдруг стало всё не мило.

Жизнь стала лишь довольствием,

Довольства нет — судьбой,

Но грех бить лбом об стену —

Здоров я и живой!

 

Письмо

 

Мне страшен, стал мистический обман,

Не нужен Ангел, Ты нужна — живая,

Чтоб, чувств  святую  влагу проливая,

Боль унесла с моих душевных ран

 

В любой момент, мой друг, в любой момент и час

Старуха  скверная с  зазубренной  косою,

Из досок сбив постель, укрыв землей сырою,

Любого может унести из нас.

 

Пред этим меркнет суета вокруг,

Ничтожной кажется борьба за тленность блага,

И ум, словно иная драга,

Два ценных слова вымывает вдруг.

 

Любовь и Труд — слова ясны, понятны,

Избиты  всеми с самых юных лет.

А были ли они, что прозвучит в ответ,

А дни текут  — часы  их  невозвратны

 

И неизвестно, сколько до конца

Кому-то  —  много дней, кому-то  —  мало,

С того прекрасного и светлого начала,

Когда младенцем на руках творца

Сказать не в силах были слово: Мама.

 

Зачем же я так долго пел и пил

В округе, где души вмиг вянут всходы,

И смерти  преждевременные  роды

Блевотою  доносят  смрад  могил?

 

Зачем же я, собрав в весомый ком

Всю грязь, что мне терзала душу,

Не зная, создаю ли этим счастье или рушу,

Швырнул его в твой светлый, чистый дом?

 

Зачем, зачем  — лишь в слабости ответ,

Она как глупость — сеятель ошибок,

Которые  клянут все без улыбок,

Но вновь и вновь рождают их на свет.

 

Падение

 

По мелочам вредил мне мелкий бес,

А может быть не бес, а кто-то рядом…

И падал я, теряв нательный крест,

Под брошенным мне в спину чьим-то взглядом.

 

Оглянешься — все внешне хороши,

А ты лежишь незнамо, чем сражённый,

Один неверный шаг и в теле нет души,

Но жив пока и все мечты бездонны.

 

Заняться что ли шведскою ходьбой?

Да вот боюсь, что не спасут опоры,

В пространстве, где играют ворожбой,

Где ненавистью брызжут мыслей поры.

 

Слепой наткнулся тростью на меня,

И извинился — это ли не чудо?

В толпе, давящей ноги почём зря,

Расцеловать его готов средь люда.

 

А может этому всему виной

Рассудок мой болезненно-ранимый?

И мнимо колдовство души чужой,

И надо мной кружатся херувимы…

 

Пёстрая лента

 

Из норки картонной, блестящей змеёй,

Липучая вылезла лента,

На кухне, в верёвку, вцепилась петлёй

И ждать стала жадно момента.

 

Когда соблазнит её глянцевый вид

И запах густой и дразнящий

Крылатых букашек, чья жизнь состоит

Из поиска пищи манящей.

 

И мухи летели на гибель, жужжа

И в глянцевом вязли болоте,

В мученьях у них отлетала душа,

И лента пестрела от плоти.

 

А дети смеялись, играя под ней,

Считали тела для потехи,

Казалась им жизнь вереницею дней,

Где радость вселилась навеки.

 

А дедушка рядом, качал головой:

Он знал, что не ведали дети,

Что кто-то незримый, лукавый и злой

Раскинул уже для них сети.

 

У могилы С.Есенина

 

Рождение и смерть —

две даты с промежутком.

Надгробный мрамор плит —

с покоем в мире жутком.

И больше нет скитаний,

страданий прерван рок…

Признанием слаганий

ложится

мой

цветок.

 

В метро

 

Хищной птицей в вагоне место себе выискивая,

Полонённая  бытом,  до бесчувствия ног,

Сквозь шеренги  тел, своё  тело  протискивая,

Жаждет взгляда того, кто бы ей бы помог.

 

Ей бы впасть в забытьё, скинуть дел всех ярмо,

Просто сесть на скамейку устало…

Мчится в тёмном стекле отраженье её,

Слепком той, кем была и кем стала.

 

Кто-то  сразу  не встал,  затаившись, как зверь

Телом,  вспомнив  из  «Маугли»  фразу

Рвутся новые судьбы в открытую дверь,

Подчинённые жизни приказу.

 

Но под «пулями» взглядов поднялся другой,

Видя Мать в ней, Сестру и Невесту,

Он за душу свою шёл в невидимый бой,

Ощутив отвращенье к «насесту».

 

Стыд холодным стволом постучал мне в висок,

Я  увидел  себя  в  настоящем:

Средь, уткнувших лицо в «монитора кусок»,

О  любви  бесконечно твердящем.

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (17 оценок, среднее: 3,12 из 5)
Загрузка...