Арюна Балданова

Я преподаватель английского языка. Начала писать не так давно. Выражать себя через слово — это то, что мне ближе всего. Очень люблю русскую классику, особенно Чехова и всегда помню его слова: «Ново только то, что талантливо». Меня всегда увлекали истории про обычных людей, окружающих меня: моих друзей, родственников, дедушек и бабушек, которые пережили когда-то совсем непростые времена.


Отрывок из произведения «Степной алтарь»

Она медленно поднялась, ноги набрякшие от дневной жары и усталости ступали  теперь легче. Мама как-то говорила ей, что лучший отдых для тела и  ума — несколько глотков  аршана — святого источника, бьющего ледяные струи из-под земли. Местность Булаг славилась такими источниками и люди издалека стремились сюда, чтобы излечить свои недуги. Сегодня ей  непременно нужно дойти до аршана, чтобы набрать его для мамы. Сначала добраться до первого пригорка, спуститься и подняться еще два раза, чтобы увидеть начало густого леса. Вот и старая сосна, на которой развеваются выцветшие ленты и шелковые хадаки. Земля в этом месте всегда была влажной и прохладной, то ли потому, что под ней по хрупким жилам прокладывали свои дороги невидимые глазу родники, то ли потому, что солнечные лучи редко пробивались сюда сквозь сомкнувшиеся кроны деревьев. Бальжит остановилась,  прислушалась. Сколько раз она бывала здесь с мамой, но когда возвращалась одна никак не могла обнаружить аршан, как будто кто-то хотел запутать ее  и сыграть с ней веселую шутку. Лесная прохлада  окружала ее со всех сторон.  Она достала из сумки одну луковицу, очистила ее от налипшей земли, пока та не стала белоснежной и положила ее у корня молодой сосны. Обернулась и услышала  наконец легкое журчание.  Набрав полный бидон аршана, она отправилась в обратный путь. Начинало смеркаться. Подруги всегда удивлялись, как это Бальжит не боится ходить одна в сумерках, ведь неизвестно, что может привидеться в темноте. А она только смеялась, если помыслы человека чисты, не будет он бояться ни зверя, ни теней.

Их дом был самым крайним в Булаге. Много лет стоял он без хозяина. Ее отец был  здесь когда-то единственным ламой, но  его арестовали, как и всех лам из других селений. Он давно не носил свои красные одежды, не принимал прихожан и пас колхозных коров, но новая власть не забыла ничего.  Со временем горе сменилось тоской, а тоска светлой грустью, потому каждый раз загоняя стадо в улус, Бальжит  останавливалась на дороге и  всматривалась  вдаль, прикрыв глаза ладонью — вдруг покажется  одинокий путник в степи.  Она никогда не видела маминых слез, только однажды, когда Бальжит была еще маленькой она спросила у нее:

«Почему же увезли моего  отца, почему же отцы Дугармы и Хорло с ними? »

Мама понюхала  ее макушку, провела рукой по ее черной косе  и  сказала: «Это наша судьба, а не судьба Дугармы или Хорло». С тех пор  Бальжит старалась  не спрашивать об отце, но чем старше становилась, тем больше понимала, что ждут они его обе.

Долгими зимними ночами Бальжит просыпалась, то ли от тревожного сна, то ли от холода. Долго лежала в темноте под овчинной дахой, не шевелясь, чтобы вспомнить сон из-за которого ушла дрема.  Глаза медленно привыкали к темноте и она  различала узенькую, почти девичью  спину мамы и слышала, как ее легкие пальцы перебирают сандаловые четки, а губы почти бесшумно шепчут «Ом мане пад ме хум». Мантра нежно убаюкивала ее, она быстро засыпала, так  и  не успев вспомнить сон,  разбудивший ее.

Хоройшо  увидел ее издалека. Другая собака уже завиляла бы хвостом и побежала навстречу, но он был другим. Походил скорее на волка, чем на собаку.  Он редко лаял на незнакомца, но пустив его в дом, не выпускал. Чудной пес. Появился он у них в тот день, когда отец не вернулся. Кто-то видел, что серый щенок пришел со стороны леса, забрел в первый двор и остался у них верным  сторожем. Бальжит присела на корточки и погладила его серебристую шерсть. Мама говорила, что у их собаки четыре глаза, а значит и видит она острее, чем остальные. И вправду, над двумя глазами Хоройшо были две темные отметины и временами казалось, что собака глядит четырьмя глазами.

Мамы еще не было дома — не вернулась с вечерней дойки. Тем лучше — она еще успеет отварить луковички сараны в молоке, испечет ржаную лепешку к ужину.  Бальжит была очень рада, что маме теперь не нужно уезжать на многие месяцы, чтобы до изнеможения работать на лесоповале — валить  и сплавлять лес.  Теперь они вместе.

Дома было чисто и  прохладно. На старом топчане у низкой печи лежало неоконченное мамино шитье. Она была искусной рукодельницей, не сыскать такой во всем Булаге. Бараньи шкурки, выделанные  ее умелыми руками были самыми тонкими и мягкими; могла она справить зимний женский дэгэл всего за несколько ночей, когда у других мастериц на это уходили недели.

Вдруг послышались чьи-то легкие шаги на крыльце. Ну вот, не успела она приготовить ужин, как же будет стыдно перед мамой, но в дверном проеме показалась не мама, а долговязая фигура Дугармы.

-Сайн байна! — поздоровалась она еще за порогом.

-Сайн.

Своей стремительной, не девичьей походкой залетела она в дом, уселась на топчан у стены и только тогда огляделась по сторонам:

— Ты что же одна?

— Одна. Мама еще не вернулась с фермы. Ты откуда такая запыхавшаяся?- спросила Бальжит улыбаясь. Как же ее подруга была похожа на сороку. Так же быстро вертела головой на тонкой шее, а тяжелая, черная  коса чуть оттягивала  голову  назад и подпрыгивала каждый раз, когда та вертела головой. Ну совсем, как сорочий хвост.  Говорила она тоже быстро, так же быстро сердилась или смеялась. Отец ее как-то сказал, что в теле Дугармы много ветра, потому она такая неугомонная. Подруга погладила колени, почти так, как это делают старики, перед тем, как сказать что-то важное.

-Сегодня вечером собрание в красном уголке. Может какой-то начальник приедет. Гарма-ахай наказал, что надобно явиться всем. Будут по списку проверять.

-А о чем говорить-то будут, не знаешь?- осторожно спросила ее Бальжит и сердце ее тревожно сжалось.  Как же боялась она этих собраний: и власти боялась и председателя.  Все они были для нее большими людьми, а она для них — дочерью ссыльного ламы, без вины виноватой, потому на собраниях она старалась сесть так, чтобы лишний раз не попадаться начальству на глаза. Слова Дугармы вернули ее из раздумий.

— А чего это начальникам не говорить. Говорить — это их работа, — сказала Дугарма.- А мы люди маленькие.  Ну, пойду я дальше, не  всех еще обошла, а времени мало осталось.

Она быстро встала, улыбнулась Бальжит белоснежной улыбкой ровных зубов, белизной своей похожей на полную чашу нежной сметаны,  поправила на голове платок и понеслась дальше.

Отец Дугармы вернулся с войны без одной ноги, но  его веселый нрав совсем не изменился. Устроился он в колхоз кладовщиком-зимой и летом охранял колхозные склады. Человеком он был таким же неугомонным, как  и его дочь — не мог сидеть без дела. В конце лета ездил со всеми на сенокосы и даже увечье  не мешало ему выполнять нормы наравне со всеми. Умело и затейливо вырезал  он из дерева игрушки для малышни, а однажды на радость всем вырезал шахматы, самые настоящие. Радости ребятни не было предела. Теперь вечерами молодежь тайком ходила на склады к Бадма-ахай и училась играть у него и когда кто-нибудь из них выигрывал, он вскрикивал и радостно хлопал себя по деревянной ноге.

 

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (89 оценок, среднее: 3,03 из 5)

Загрузка...