Анна Тугарева

Анна Тугарева, 1970 г.р.
Родилась актрисой в Городе Без Светофоров. Так я называла его долгие годы, не будучи уверена, что его можно найти на карте, — до тех пор, пока он не обрел печальную известность во всем мире. Мой родной город Дебальцево — разрушенный украинской войной и теперь поднимающийся из руин.
Я закончила театральный институт в Екатеринбурге по специальности «Актер театра драмы и кино», а также университет кино и телевидения в Санкт-Петербурге по специальности кинодраматурга.
С 1991 г. работала актрисой в драматических театрах Петропавловска-Камчатского, Армавира, Омска, Новосибирска, Екатеринбурга, в антрепризных проектах Санкт-Петербурга. Снималась в кинофильме Н.Глинского «К вам пришел ангел».
Более 10-ти лет проживаю в Санкт-Петербурге, преподаю драматургию для будущих кинематографистов. Все реже работаю в жанре моноспектакля. Пишу только то, чего не могу не писать. Имею публикации в журналах «Знамя», «Искусство кино», «Дружба народов». Больше всего люблю снимать и монтировать документальное кино. Больше всех обожаю своего внука Даниила Иваныча!


роман «ИНШАЛЛА /чеченский дневник/»

синопсис

Как жить с этим грузом — гордости и свободы, ненависти и любви? Как жить рядом с человеком, который «волк по крови своей»: никогда не дома, нигде не прикуриться, всюду транзитом. Живет — куда прикажет ветер. Роман Анны Тугаревой «Иншалла» чеченский дневник об этом. О трагедии ссыльного народа на примере волчьей судьбы отдельно взятого человека. О любви под руку с опасностью, о тщетных усилиях приручения волка. Жесткая, плотная ткань прозы. «Я хотела отогреть твое сердце, я хотела зализать твои раны…»

отрывок

Ветер идет стеной. Что унесло – то пропало.
Догонять нельзя – поднимет тебя вместе с ветром, песком засыплет. Искать негде. Всё.
Один люли. Они потеряли меня, эти люли. Есть такой народ в Средней Азии. Их всегда можно найти в туркменской степи, где еще нет снега. Если, конечно, поторопиться, пока ветер не поднял их пестрые юбки, юрты, тюрбаны, чтобы дать им осесть в безымянных песках, где снега уже не будет.
Почему-то я должен был дни и ночи шагать с этими исполинами пеших дорог. Наверное, чтоб неокрепшие детские стопы мои навсегда впитали кочевье как прививку. Старики говорили, люли не имеет ничего позади себя. Он везде чужой. Одинокий отшельник без родины и флага. Скиталец. Так я узнал, что я люли. Мне было неизвестно, где и когда я родился. Запомнили, кукуруза была уже желтой – а это от августа до февраля. Кукурузы же в Азии было много – где именно пожелтела моя, не мог бы сказать теперь никто.
Страна праздновала что-то очень советское, выпустили тогда же новый железный рубль – я отличал его от остальных как своего близнеца. Матери своей я не помню. Слышал от кого-то, что зарыть ее пришлось с одним открытым глазом – никак не могли опустить веко. Уходя, она оставляла после себя детей, младшим из которых был я. С тех пор я знал – мать приглядывает за мной, только очень тихо. И от этого становилось покойно и тепло на душе. Зато меня никогда не трепали по пустякам, как доставалось соседским мальчишкам от их шумных матерей, докучных теток и ворчливых старух. Правда, иногда меня ругали на незнакомом языке. Я не мог бы перевести ни слова, но почему-то был уверен, что все понимаю. Так я узнал, что, наверное, не совсем люли. Говорили, что где-то на Кавказе у меня есть отец. Женщины цокали языками и закатывали глаза, когда вспоминали о нем. Но тут же разговор уходил о других его женах и множестве их спиногрызов, лишним из которых был я. Это все, что было известно. Но даже не знай о себе и того или же знай в точности все по часам, я не сумел бы распорядиться своей судьбой иначе – кровь рода произвольно двигала каждым моим шагом. Иногда мне везло, и тогда я мог целый день покачиваться между верблюжьими горбами, ухватившись за жесткую шерсть. А пока меня долго вели за руку, не очень-то считаясь с моим ростом, – и от этого больно тянуло подмышкой. Из одежды на мне были майка и трусы. Круглый год. Не удивлюсь, если в этом костюме я появился на свет — с непременными двумя дырками на заднице от многократного присаживания где ни попадя.
Перед глазами рябило от мелькающих ног людей, верблюдов, ослов. Скрипели повозки. Сквозь всю суету перехода я выхватил обрывок разговора.
— Надо что-то делать с нашим рыжим, а то на границе могут возникнуть проблемы. Там много урусов. Начнут донимать, откуда у вас светленький.
Я догадался, что разговор обо мне, но не придал ему значения. Туркменское солнце морило голову и жгло пятки. Как созревший орех, от жара лопался с треском камень.
Пустынные бури всегда надувают целые барханы песчаной пыли. Она собирается повсюду в соблазнительные рыжеватые бугорки, образуя целые острова на зыбучей глади песка, — до свежих ветров. Я заметил, если с размаху топнуть по самой макушке такой пыльной горки, она с легким хлопком рассыпается фонтаном, засыпав тебе ногу теплым и мягким. Я давно уже задумал при первой возможности высвободить руку, чтобы непременно взорвать каждый манящий вулкан из тех, что мы непростительно оставляли в стороне. Смутно помню, что мне показали вдалеке какие-то подвижные точки, сказали, что там мои братья и разжали пальцы. В мгновение ока я оказался предоставлен себе.
«Пыщ, пыщ, пыщььь» — разлетались из-под моей ярой ступни брызги пыли. «Пыщ! Тыщщ! Ты-дыщ- тыщ! Бдыщщщ!» Каждая новая горсть пыли под ногами становилась целью на поражение, а легкость победы увлекала завоевателя все дальше и дальше. Не представляю, сколько вражеских точек мне удалось подорвать, прежде чем я остолбенел перед собственной тенью. Ноги моего двойника-великана вытянулись к горизонту. Я вздрогнул и только теперь вспомнил о крепкой надежной руке, волочившей меня через пустыню, едва не отрывая моих ног от земли. Вокруг не было ни души. Солнце за моей спиною стремительно утекало в пески. Я побежал в ту сторону, куда, мне казалось, ушли люли. Затем в другую, где оставались братья. Я кричал и плакал. Мне никто не ответил. Волной вечернего ветра подхватило невесомое облако верблюжьей колючки и с легким шорохом уносило от глаз. А вот и оно исчезло в золотистых складках пустыни.
— А-ха- ха-хаха, аха-хаха- ха…. – высоко над головой прохохотала стая журавлей, и все стихло. Пески поглотили все звуки. Жуть обняла меня. Я знал, что должен идти, и знал также, что волен идти в любую сторону – но и трижды повернув обратно, я не был уверен, что приду куда-нибудь. Так я узнал, что и свободы бывает слишком много. Я опух от слез и выдохся от крика. Страх кончился. Подступила усталость. Воздух стремительно остывал. Ребристые дюны темнели, сглаживая острые тени. Разумная часть моего существа требовала позаботиться о ночлеге. Почему-то я знал, что согретая за день пыль не успеет остыть до утра. Поспешно и деловито я нагреб из нее внушительный холм себе по росту, в твердом убеждении, что эта постель сумеет защитить меня от ночной стужи. С проворством зверька я забрался в ее мягкую нежную утробу. Было тепло и уютно. Мать приглядывала одним глазом, а значит, можно было спокойно спать, подложив локоть под ухо. Но, засыпая, я знал, что никогда больше не захочу быть маленьким.
Один мусульманин пришел к своей угасающей матери и спросил:
— Чем окупить могу все, что ты сделала для меня, матушка? Чем оплачу животворное молоко твое, бессонные ночи и проплаканные глаза?
— У меня есть давняя мечта – отвечала мать. – Дни мои сочтены, а я никогда не была на Хадже. Возьми меня на плечо и ступай в Мекку. Да поможет тебе Аллах!

Добродетельный сын повиновался. За девять месяцев до Хаджа он посадил на плечо свою матушку и отправился на Святое Место. Дорога легла сквозь стиснутые зубы и пропиталась соленым потом. Волею Всемогущего остались позади пустыни и горы, ожоги морозов и зноя, секущие ветры и жало скорпиона. И когда, наконец, сын опустил перед Каабой иссохшее тело матери, он осмелился заговорить:
— Ну, теперь ты, матушка, довольна?
— И часа не окупил ты, сынок, из тех девяти месяцев, что я носила тебя под сердцем.
Мне всегда казалось, что на всей круглой земле один я знаю цену этим словам.
Проснулся я взрослым.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (22 оценок, среднее: 1,82 из 5)

Загрузка...