Анастасия Рекиш

Я увлекалась литературой, сколько себя помню. Только научившись писать буквы, я уже пыталась сочинить собственную сказку, а в двенадцать лет мои первые стихи были опубликованы в журнале. Я мечтала связать всю свою жизнь с пером и бумагой, а потому в семнадцать лет устроилась журналистом в городскую газету. В двадцать три стала руководить отделом журналистских расследований, параллельно получив диплом о высшем образовании корреспондента печатных СМИ. Но даже работая журналистом, я всегда мечтала писать именно художественные произведения! Это моя страсть, мое истинное вдохновение! Возвращаясь с работы домой, я снова садилась за компьютер, на этот раз – чтобы окунуться в мир собственной фантазии. Мое самое заветное желание – создать произведение, которое изменит мир, поможет людям открыть что-то новое. Очень надеюсь, что этот конкурс станет первой ступенькой к моей мечте.

I’ve been fond of literature since childhood. Only when I learned to write letters, I was already trying to write my own tale. My first poems were published in a magazine at the age of twelve. I dreamed of devoting all my life to pen and paper, and so I got a job as a journalist in a city newspaper at the age of seventeen. At twenty-three I began to lead the department of investigative journalism. In parallel, I received a diploma of higher education from a correspondent of print media.
But while working as a journalist, I always dreamed of writing artworks! This is my passion, my true inspiration! Returning home from work, I again sat down at the computer, this time — for my own fantasies! My most cherished desire is to create a work that will change the world, help people discover something new. I really hope that this contest will be the first step to my dream.

 

Отрывок из произведения «Неотправленные письма»

Письмо первое.

 

«Мама? Мама! Мамочка! Как же мне теперь… Что я без тебя… Ма… ма… Тебе там тепло? Мам, тут остался один холод, в квартире сыро и серо. Соседка сказала, что покрывала с зеркал уже можно снять. Но я знаю, что им тоже холодно. Холодно всему нашему пустому дому. Почему соседка не снимает покрывало с меня? Мама, где ты?

Сегодня я увидела твою кофту в шкафу. Ее складывала ты. Воротничок внутрь, рукава на бок, спинку напополам. Кажется, все просто, но так умеешь только ты. Она аккуратно лежит и ждет тебя, она пахнет тобой, она связана тобой. Она связана с тобой. Я долго боялась ее развернуть – у меня никогда не получится потом ее сложить так, как у тебя. И как тогда быть? Как жить, зная, что все эти вещи от тебя у меня последние? И если их кто-то потревожит, то обратно не вернуть. Никогда, понимаешь? Значит, и ты больше никогда? Нет-нет-нет! Сложенная по-особенному кофта, заваренный по-особенному чай, оставленная закладка в середине книги, еще почти новая помада, твой голос на пленке, твоя улыбка на фото – это сейчас самое дорогое, что есть в моей жизни. Мне хочется выбежать на середину людной площади и завопить так, как орут люди в горах, когда знают, что они тут совершенно одни на сотни и сотни километров.

Получается только шептать.

Помнишь, в детстве я болела коклюшем? Сквозь сон у меня начинался приступ, я не успевала набрать в грудь воздуха, чтобы откашляться. Я задыхалась, хватала ртом кислород, из меня доносился только сдавленный хрип, когда я пыталась позвать тебя из соседней комнаты. Мама, как ты меня слышала? Ты ведь меня и сейчас слышишь, правда?

Мамочка, ты только помни, если я разговариваю с тобой, если я пишу тебе это бесконечное письмо, которое никогда не смогу отправить, значит, я еще есть. Тут есть. Понимаешь? Значит, этот мир пока еще реален, потому что в нем у меня есть ты, а у тебя есть я. Ты ведь слышишь меня, мамочка? Это значит, я – это все еще я».

 

Письмо второе.

 

«Как громко лает за окном собака! И без остановки – лает, лает, лает!!! Она в моей голове. Вечно кто-то лает, когда я хочу вспомнить его лицо!

Почему я не помню его лицо? Наверное, у него лица вовсе нет. Да и зачем оно? А еще нет возраста, пола и имени. Есть просто он. Мама, представляешь, я встретила человека, и он это – я. Но только чище, сильнее.

Асфальтовая дорожка, теплое утро и купола церкви. Но только я касалась щекой его щеки. И понимала – всё. Больше у меня ничего не было и нет.

Больше просто ничего нет!

– Не дотрагивайся так – я сейчас задохнусь!

…И прижаться чуть-чуть ближе.

Мама, так бывает? Или наступает новый день?

Собака все лает! Что же это такое! И без нее мне страшно, а она же только умножает тревогу!

Подушки на стульях, кружки с чаем и музыка. Но только он сидел рядом! Его рука касалась моих волос. Как же мне хотелось смеяться от этой радости! Но улыбка в тот момент была бы совсем некстати. Ну что за непонятное веселье? Почувствовала: надо пересесть, иначе не удержусь и вспыхну. Пересела. Его плечо дотронулось до моего. Пришлось еще раз отодвинуться и прятать улыбку в подушку. Так не бывает!

Большего нет, мама. Это – все.

Он все резче жестикулирует и курит одну за одной – рассказывает. Он в творчестве, в азарте, порыве, а значит, я сейчас для него только слушатель – далекий, из зрительного зала. Поэтому он не замечает, как я сжала руки, чтобы не выдать дрожь, когда он вдруг снова сел рядом. Близко. Я даже могу дотронуться. Почувствовать запах его сигареты. Это он!

Мама, представляешь, я – это ведь он! Только легче, прозрачнее. Собака замолчала. Уф! Спасибо, собака! Нет, снова залаяла. Не будет мне спокойствия. Но я хочу ли я этого спокойствия?

Его голос в трубке. Его музыка вокруг. Его губы на моих руках.

Такого не могло быть! Этот вечер не был реальным, с первыми лучами солнца он должен исчезнуть. Незаметно и ласково, примерно так, как иногда куда-то исчезает ветер. Этот ветер из головы…

Такого вечера не могло быть. Завтра я подумаю о том, что я его выдумала. Завтра – когда перестанет лаять собака».

 

Письмо третье.

 

«Мама, я закрываю глаза и погружаюсь в сон. Просыпаюсь. Мы идем с ним по улице, и я никак не могу сесть в такси. И в следующее такси. И в следующее. Невозможно, слушая такой нежный голос, уйти туда, где тихо. И беседа получается настолько сладостно-долгой. Я не смотрю на него, не пытаюсь коснуться. Просто знаю, что он рядом (тепло возле левой руки и голос). Уже и так слишком много – ощущать рядом это звенящее тепло, чтобы идти и дышать легко-легко. Если случайно столкнуться плечами, можно умереть. Так любят только сразу. Так можно полюбить, например, картину, впервые на нее взглянув. Еще не замечая деталей, ты просто понимаешь, что она – прекрасна. Что есть в ней нечто такое, от чего хочется сжаться в комочек, приподняться чуть-чуть в воздухе и так повиснуть, пока не станет легче от этого неосознанного, переполняющего восторга.

Мы, наконец, устали и сели на скамейку. Кажется, мимо проезжали такси? Дорога размылась желтой от фар лентой. Я смотрю в его лицо: «Возможно ли стать еще ближе? Оказаться под этой кожей? Жить где-нибудь внутри его живота? Или разлиться по венам? Могу я прижаться родинкой к его плечу и навсегда впитать этот запах?»

Он продолжает что-то рассказывать. Господи, да о чем он говорит? Я закрываю глаза…

Открываю. Мы на его кухне. Он заварил мне самый невкусный в мире чай и вьется вокруг стола. Я пытаюсь работать. Тогда он уходит из кухни в гостиную, включает телевизор и «не мешает», отвлекая своим отсутствием еще больше. Интересно, в какой позе он там сидит?

Наконец, входит обратно – легче. На этот раз он не бегает по кухне, а уселся рядом и смотрит, как я рисую. Я чувствую его локтем, так что он точно тут. Я рисую так долго, что перестаю размышлять, мягкие у него волосы или нет. Когда на листе стало больше цветного, чем белого, в моих волосах вдруг запутался его вздох. Или мне показалось? Поворачиваю голову – он смотрит на меня! Вся комната сжалась, заскрипела и взорвалась у него за затылком. У меня перехватывает дыхание, и я закрываю глаза.

Мамочка! Бывает ли столько счастья сразу?! Помоги мне!

Где же ты? Ты слышишь меня?»

 

Письмо четвертое.

 

«Мама, я буду женой! Это значит, ты – тещей. Когда я узнала об этом, мне захотелось выпрыгнуть из своего тела, полетать под потолком и может хотя бы тогда, все-таки успокоившись, вернуться обратно на диван и усесться снова так, как прежде.

Помнишь, когда-то ты говорила мне, что я смогу стать художницей? Я не верила, но ты твердила, что когда мне будет, что сказать миру, я обязательно сделаю это. Ты повесила на стену множество рамок для картин и сказала, что однажды я их все заполню потрясающими работами. Я сомневалась в себе…

Мама, тот разговор с ним длился всего пару минут, но теперь меня переполняет его голос! Вчера я не выдержала, подскочила и начала срывать со стены рамки. Долой! Долой! Деревянные пустые оболочки с гулким стуком падали на пол, ломались и тут же отшвыривались ногой подальше. Наконец! Белая стена! Я, торопясь, спотыкаясь о куски рамок, схватила ведерко с водой и выплеснула большую часть в сторону. Взяла тюбик с алой краской и выдавила весь в оставшуюся воду. Размешала, вгляделась, подумала. Добавила еще пол тюбика бордовой и запустила туда ладонь. Густая тягучая масса оказалось прохладной, гладкой, нежной. Так вот, оказывается, какие картины изнутри, на ощупь, мама! Они прохладные и скользкие! А когда нарисуешь их, залезть внутрь уже невозможно. Я откинула челку, чуть прищурилась, посмотрев на стену, и медленно провела красной рукой по белым обоям. Они тут же впитали цвет. Я захватила пальцами еще краски… Судорожно, все быстрее и быстрее, мои руки замелькали по идеальному холсту.

Стена изменилась и начала оживать. К углам из центра тянулись тонкие нити-вены, а в посередине, занимая все больше и больше пространства, росло сердце – алое, мягкое, горячее. Я подбирала разные цвета. Словно сгустки крови, основная краска была из ведерка, а еще другие, из палитры – желтые, синие, фиолетовые, оранжевые оттенки. Сердце становилось все объемнее. Оно наливалось и наливалось светом, все яростнее впитывало краски, поглощало все больше солнца с кончиков моих пальцев. Мои руки едва поспевали за ним.

Мазок! И стенка затрещала, изогнулась, в комнате запахло пылью ломающихся кирпичей. Еще мазок! Налившееся кровью сердце прорвало обои, заполнив собой половину комнаты. Я осторожно подкралась сбоку и аккуратно, едва касаясь, сделала еще один оживляющий мазок. Сердце задрожало, напряглось и, наконец, ударило! Еще, еще! Гулкий, ритмичный звук наполнил все мое существо. Тогда я бережно, боясь поранить, нанесла краской последние штрихи. Мое живое сердце билось в комнате, и мне казалось, что эти удары слышит весь мир.

Наконец, я, совершенно опустошенная, опустила руки. Снова поправила челку, выпачкав и без того чумазое от краски лицо, села на прежнее место. Напротив горела алым огнем любовь, вдруг выплескавшаяся наружу. Я дышала со свистом, запыхавшись, ощущая в груди частые толчки. Устало свернулась клубком на кровати и смотрела на раскрашенные обои, выпачканную комнату и свои красные руки. Если кто-нибудь в тот момент зашел бы ко мне, то подумал бы, что я расчленила здесь пару человек.

Надо будет соорудить этой картине одну большую раму из всех поломанных, правда, мама?»

 

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (11 оценок, среднее: 2,82 из 5)

Загрузка...