Алексей Шавлов

Увлекаюсь театром и литературой. Творчеством занимаюсь довольно давно.


бытовой «Лось и голубая лодка»

отрывок

Стоит ли говорить об эйфории в первые дни и даже недели после заселения, об энтузиазме, с каким мы переставляли туда-сюда эклектичную мебель, добиваясь гармонии и уюта, о ночах близости? Как ни крути, но влюбленным лучше спать в одной постели, чем в разных городах, а ведь мы именно так и спали до переезда в эту лодку с голубыми бортами. Эйфория тянулась вечно сладкой жвачкой до тех пор, пока… …пока не открылось, что у нас не дом, а оркестровая яма. Подъезд протяжно, тоскливо свистит, обдуваемый ветрами днем и ночью. С открытием двери, сквозной свист прекращается, но его подхватывает свист домофона. Он, как младший брат — чуть слабее. Так братья и посвистывают круглые сутки. С трудом открываемая крышка мусоропровода напоминает вопли раненого осла, под которые двигают маленький мебельный завод.
Развинченными, долговязыми любовниками болтаются за окном интернет-кабели и постукивают по карнизу. Под утро они начинают глухо позвякивать, словно зажатый в руке колокольчик. Но гвоздь программы — это соседи. «Картонные» перекрытия всячески берегут от одиночества, того, кто по наивности вздумал искать его в нашем шестнадцатиэтажном столбике, покрытом с головы до ног зеленой облицовочной глазурью, будто гладким мхом.
Однажды любимая пожаловалась на громкие голоса и музыку, звучавшие у соседей днем, пока меня не было. Это пришлось на период поздней эйфории, которая, как известно, располагает к великодушию и снисходительности. Я великодушно заявил, — все люди имеют право на отдых, — и снисходительно добавил, — я бы надел наушники. Любимая смутилась, робко повела плечами и заметила, что это было, все же, чересчур громко. Я выбросил случившееся из головы и не вспомнил бы, если бы не оказался дома во время следующей вечеринки. Началась она около восьми вечера. К полуночи великодушие и снисходительность ушли куда-то на дно моего сердца, как размошкий бумажный кораблик. В нашем доме доступ к квартирам предваряют общие коридоры, запертые, как правило, на замок. Из них не воруют велосипеды, детские коляски, коврики, а в некоторых можно найти даже шкафы с книгами и цветами. На двенадцатом этаже дверь в общий коридор открыл робкий тридцатилетний мужчина. Его интеллигентный, перепуганный вид никак не согласовался с грохотом вечеринки, но я все же спросил:
-Это у вас играет музыка?
-Нет.
-Странно.
Мужчина молчал.
-Я ваш сосед снизу. Удивляюсь, как до сих пор не обвалился потолок.
-Я думал, это у вас.
Теперь замолчал я. Мы стеклянно уставились друг на друга. Тут я заметил, что, невзирая на открытую дверь, музыка громче не стала. Должно быть, сосед говорил правду.
-Может быть, на десятом? — разбил я паузу.
-Не исключено.
-А ощущение, что сверху.
-Так бывает.
-В таком случае, извините за беспокойство.
-Что вы, это не беспокойство.
-Может быть, спустимся и поговорим с ними вдвоем?
Интеллигент что-то сглотнул, шевельнул ушами и чуть охрипшим голосом выдавил:

-Я бы с радостью, но не могу оставить ребенка.
-Но тогда есть шанс, что беседа сложится в нашу пользу.
-Сожалею, но ребенка оставить не могу. Желаю удачи.
Дверь закрылась. Секунду в воздухе висела виноватая улыбка. Я пошел вниз. На десятом пришлось постоять, подышать. Сердце оглушительно долбило. В такт ему долбила музыка из-за стены. Биты и басы разбегались кругами во все стороны, через бетон, кости, мозг. «Не ссать», приказал я себе, поднял руку к звонку и замер. Вместо звонка из некрашеной дощечки торчал одинокий провод, который даже замкнуть было невозможно. Я воспринял это как знак и отступил. Пока поднимался к себе, музыка исчезла. Возможно, моя решимость телепатически переломила ситуацию. Пьяные голоса по-прежнему что-то друг другу доказывали, но после песен об Афганистане и милом бухгалтере, они звучали сладкой колыбельной. Смесь гордости и трусоватого удовлетворения от неслучившихся разборок клубилась в моей груди, растекалась теплыми волнами в живот, руки, ноги. Остаток ночи был тих и безмятежен. Как и утро. Как и день. Эйфория недоверчиво возвращалась. Стрелки поделили циферблат пополам. "О" циферблата стало "С" и его вертикальным отражением.
Левая «С» спросила у правой:
-Время?
-Время! — ответила правая. Секундная стрелка дернула минутную, открыв седьмой час вечера.
Тут же под полом прорвало. В этот раз Маша Распутина просилась в Гималаи и кто-то разухабисто позволял Маше:
— ехайбля!
— Наливай давай! — требовал другой.
— Давай без давай, — парировал третий.
Эйфория передумала возращаться. Ее место заняла липкая ненависть.
Предбанник на десятом отворила уставшая, в таком же уставшем халате, женщина.
-Простите, я хотел бы попасть к вашим соседям, но у них даже нет звонка.
-Да, проходите.
-Вам не мешает этот беспредел?
-Мы уже устали смертельно. И ругались и милицией грозили. Этих алкашей ничего не берет.
-Взрослые?
-За сорок.
-Ладно, спасибо. Пообщаемся. Надеюсь.
Женщина состроила сочувственную гримассу и скрылась. Из-за ободранной двери грохочущей квартиры несло застарелой смесью дешевых сигарет, спиртного и мочи. По этому запаху безошибочно определяешь выпивоху еще до того, как он повернет к тебе лицо. Я постучал.
Ничего не изменилось. Постучал опять. Распутина умолкла, но через секунду запел Газманов.
Вспомнились Турбины, хотя, подозреваю, песня посвящалась немного другим офицерам. Я забарабанил без остановки. «Ваше сердце под прице…». Кто-то шепотом совещался за дверью.
Потом щелкнул один замок, другой, отодвинулась щеколда, стукнула цепочка.
-Вам кого?
На голову ниже меня, в майке-алкоголичке, с усиками и удлиненным носом. Вид испуганный.
-Здравствуйте, я хотел бы поговорить с хозяином. Вы хозяин?
Нос улетел влево. Вместо него появилась проплешина среди темных волос. Нос вернулся.
-Проходитэ. Андруха, к тебэ.
Кухня с остатками некогда белой мебели. Вместо занавески — старое, рваное покрывало. Вдоль стен жмутся трое. Еще один — слева в комнате. Открывавший остался у двери. Стол уставлен бутылками разной степени наполненности и стаканами. Присутствуют шпроты, хлеб, червячки окурков на разделочной доске. Фоном к натюрморту служит тельняшка «Андрухи». Он единственный сидящий, отчего возникает смутная ассоциация с царем. Ее усиливает царское «Я слушаю».
-Здравствуйте. Меня зовут Алексей. Я ваш сосед сверху. Хотел познакомиться. Живем, все-таки, рядом.
-Андрей.
Протягиваю руку. Андруха недоверчиво жмет. Собутыльники наблюдают.
-Садись, Алексей. Пей.
-Спасибо, но я на минуту. Очень рад знакомству и тому, что вы так отлично отдыхаете. Кстати, хотел сказать, что у вас очень хорошие колонки, а в доме очень тонкие перекрытия. Из-за этого, к сожалению, мне бывает трудно сосредоточится, а, например, молодому отцу этажом выше — уложить ребенка спать. Не могли бы вы чуть потише слушать музыку?
Слева из комнаты:
-Андрюха, бля, я ж говорил — громко! Вы не волнуйтесь, молодой человек, мы вообще их больше включать не будем. Щас вот выдерну штепсель на хер. Вы не волнуйтесь.
Хозяин пасмурно смотрел сквозь меня.
— В таком случае, очень рад знакомству. Надеюсь, еще увидимся. Извините, если побеспокоил. До свидания.
Повернулся, иду к двери. Тот, из комнаты, суетливо бросился к Андрухе, стал упрекать его в безответственности. "Я-ж, бля, говорил тебе…". Уже у самых дверей в спину воткнулось язвительное:
-Музыка ему, блять, мешает? А дрель, блять, с утра до ночи, не мешает?
В «оркестре» нашего дома есть еще один инструмент — загадочный перфоратор. Загадочность состоит в невозможности определения его местонахождения. Он везде и нигде. В доме искать спасения от перфоратора бесполезно, отчего пенсионерка Антонина Васильевна сбегает на дачу, а её подружка — на приподъездную лавочку. Перфоратор действует строго в рамках закона о тишине, то есть, умолкает с 23.00 до 07.00, поэтому гнев жильцов дальше проклятий не идет. Неожиданно я узнал, что посредством русской эстрады Андрей обьявил перфоратору войну.
— Мешает, но не так, как музыка, — ответил я. — Если хотите, мы можем вдвоем найти этого соседа и поговорить с ним. Я к вам по-человечески пришел, попросил. А вы почему-то мне мстите за чей-то перфоратор.
-Что, бля? Я тебе мщу?
-Андруха, успокойся! — собутыльники перекрыли своему вождю выход из кухни, — Иди, Алексей, мы тебя поняли.
Впустивший меня в квартиру носач мягко, но настойчиво из нее же и вытолкнул.
Дни мягко поплыли сквозь нас… Белая крупа невесомо сыпалась и сыпалась за окном. Ее сменяло равномерное свечение бумажного ночника, похожего на сигару Гулливера. Мы быстро засыпали и долго просыпались. Усилием воли я выбирался из объятий любимой, работал на другом конце города, и считал минуты чтобы поскорее вернуться в объятия, сладкие, как хурма королек. В магазинах выросли елки, на окнах заморгали гирлянды, извещая всех о наступившем декабре. Гармония лопнула, как бумага на абажуре и резкий желтый свет хлестнул по глазам. То ли память царя в тельняшке была рассчитана ровно на две недели, то ли сдерживающий фактор в лице неожиданно совестливого собутыльника Андрухи покинул сферу его расположения, но однажды в полночь снизу опять загремело. Прорвало некий чудовищный гнойник и вся попса хлынула на волю. Ее мутные потоки, вперемежку со звуками буйной компании мигом заполнили нашу голубую лодку до отказа. Кто-то надрывно роготал, кого-то выворачивало в приступе тошноты. По батареям разом, не сговариваясь, заколотили отвертки, пассатижи и подобные им предметы. На десятом загоготали еще надрывнее. Я взял молоток. Любимую перекосило от ужаса. Она ни за что не пустила бы меня в эту преисподнюю. Однако я направился в комнату и ужас сменился любопытством, ведь попасть к соседям из комнаты я не мог. Даже с помощью молотка. Его то я и опустил с размаху на пол в том месте, где, по весьма предварительным расчетам, должна была висеть люстра Андрухи. Ударил еще раз и еще. В линолеуме появились непоправимые вмятины. Смех в преисподней застыл. Потом голос главного черта в тельняшке хрипло крикнул: «по голове себе постучи», — и рогот с новой силой затряс воздух. Я сжал губы и кажется побледнел. Любимая тихо попросила: не ходи.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (4 оценок, среднее: 1,50 из 5)

Загрузка...