Александра Шалашова

Вокалистка молодой российской рок-группы «МореЖдёт», будущая оперная певица, будущий поэт и будущий прозаик. Я ещё не существую. Я пишу, пою, играю на гитаре, читаю чужие истории, хожу по берегам морей и ищу отполированную прибоем цветную гальку. Окончила Литературный институт, но долгое время не знала, что делать с дипломом. Очень скоро оказалось, что диплом – не путевка в большую литературу, что нужно разбираться самой. На пятом курсе я написала роман о десятилетнем пребывании советских войск в Афганистане. Он назывался «В Баграме всё спокойно». С тех пор я не останавливалась.


Повесть «Звонче жаворонка пенье»

отрывок

Обычно Лида резала и хлеб, и масло – две трети оставляла на семью, остальное Софье Олеговне несла. А в урожай – и яблоки, и картошку. Мама присылала. Самый первый раз Лида, стесняясь, положила у неё в квартире на сервант проволочную сетку с яйцами.

Это что, спросила старушка.

Терпеть не могла всего этого – маслица, нежностей, сплетен. Выше. Всегда выше – соседок по коммуналке на целую голову, в очереди, на улице, везде. На седую голову выше, убранную гребнем с растрескавшимся перламутром.

Это так. Вам. Мама мне денег не присылает. Зато есть яйца. Масло тоже бывает. А хлеб мы всегда в столовой берём, он там нарезанный лежит. Хотите – и вам будем носить.

Лида боялась – покачает головой. Скажет – забери. И пришлось бы забрать, и не приходить больше.

Но старуха точно не заметила – проводила, дверь открыла.

А в другой раз молча вернула проволочную сетку из-под яиц. Лида иногда думала – а не потому ли подвел голос, когда Викой тяжелая была? Что нечего принести, совсем нечего – делили с общагой общий стол, собирали с каждого. А работа вечерняя, на которую теперь все пошли, тяжело давалось – хотелось ночью хлеба, и хлеба, и Вика плакала в животе.

А потом Вика родилась, а Ваня вернулся, и на улице поливают горячий асфальт, чтобы пыль опустилась.

Она берёт масло. Целует Ваню ещё раз.

— Я скоро.

И бежит Лида в один из арбатских переулков, вспоминает – вот и решётка, шиповник, деревянная дверь, пятый этаж, коврик пёстрый под дверью. Это соседи положили, не она. Лида звонит два раза. Это условные.

Но никто не открывает.

Лида ждёт. Три часа дня – некуда ей выходить. Муж, старичок, может, и на работе, и внук – на работе, а ей – некуда. Обыкновенно Софья Олеговна сидела и перечитывала книжки из старой мужниной библиотеки. Чуть не дореволюционной ещё. У неё даже Библия есть. Лида видела.

Долго-долго звонила, а потом за дверью кто-то зашаркал, заскулил.

Замерла, остановилась. Кто-то ковыляет, стучит палочкой. Дверь тоненькая, из досок – слышно. Дышит тяжело, навзрыд. Но когда Софья Олеговна открыла дверь, Лида остановилась на пороге.

В прихожей пахнет сыростью, слезами, затхлым.

— Здравствуй, Лидочка.

У Софьи Олеговны другое лицо. Морщинки заострились, словно бы землей присыпали.

Под глазами набухло красное.

И когда Софья Олеговна побрела в комнату – не ждала ответа, не удивилась, что Лида через год пришла – Лидочка поняла, что не надо было приходить.

— Здравствуйте. Что?

В зале старое пианино с тёмной лакированной крышкой.

Лида садится в дачное кресло из стертых светлых прутьев.

Старуха садится за пианино – бездумно, автоматически. На ней тёмное уличное платье с обтрепанным подолом. На подоле крошки, лепестки – что-то июльское: новая летняя жизнь, задевшая, прогремевшая.

Сломившая?

Старуха качает головой.

— Что, Коленька?

Плачет.

Не знает, что сказать.

Лида приносит ей чашку с водой. Коленька. Внучек. Жил в этой же квартире – мрачный, хмурый. Они и не говорили никогда. Готовился держать экзамены в университет. Радио слушал.

— Коленька.

У старухи остренькие плечи дрожат. Верно, оделась на улицу – платье, чулки. Брошка в виде бело-голубого парусника с маленьким якорьком. Оделась, достала туфли из шкафа – да защемило сердце, оборвалось. Слезы горло сжали. Так и просидела на полу, если бы не Лида. Услышала звонок. Слёзы стёрла. Палочку с пола подняла.

Старуха пьёт воду глоточками.

— А Иван?

— Вернулся.

— Здоров?

— Здоров.

Про руку не сказала. Почему-то показалось – не нужно совсем.

— Да ты, поди, родила?

— Родила. Давно.

— Сына?

— Дочку, — улыбается Лида.

Они не поют, сидят. Под окнами поливальная машина брызжет водой – нарядно город украсили, вымыли асфальт. Светлые люди ходят, и пиджаки щётками чистят, и календула цветёт на клумбах.

Лида обнимает старуху за плечи. Молчат.

— Мне нельзя долго. Сейчас ребята собрались – посидеть, вспомнить…

— Идите, идите. Хотя вы же позаниматься хотели?

— Нет, не хотела. Да я и сиплю что-то – не выздоровела. Я спросить, как вы.

— А, если спросить…

Лида встаёт, поправляет юбку. Вынимает из сумки масло и кладёт на крышку пианино.

— Что это, девочка? За что же? Ведь мы не занимались…

— Да нам всё равно много – Ваня много купил! Килограмм! Им теперь премию выписали.

И сама не знает, зачем врёт.

— Премию? А Коленьке тоже выписали?

— Наверное. Наверняка выписали. Я узнаю, хотите?

Старуха качает головой. Что ж теперь. Лида понимает. И стыдно, что наговорила.

Премия. Ей пришлось занимать денег на стрептоцид, потому что у Вани швы воспалились.

Обувается в коридоре и выходит на Смоленский бульвар. На бульваре дождь.

Почти бежит, и страшно – долго шла, долго под дверью стояла, разговаривала. Вдруг

Вика проснулась? Она теперь днём не больно-то спит. Куда с ней Саше?

В комнате поют тихонько. Света, Аня, Ваня, незнакомый высокий паренёк, девочка- второкурсница с длинными тёмными косичками, Саша – с Викой на коленях.

— О, а вот и мамашка. Плодоягодное будешь?

Смеётся.

Ваня захмелевший, расхристанный – берёт за руку, сажает с девочками. На столе – хлеб, сливовый компот, рыбные консервы, кислица. За алым плодоягодным ребята и ходили, пока Ваня курил на крыльце.

Лида забирает Вику от Саши. Отчего-то маленькие его, слабые руки крепко и хорошо привыкли держать ребёнка.

— Не плакала?

— Нет. Только кумушки ей спать не давали – затянули, видишь ли, песни.

Девчонки смеются.

— И всего-то пару романсов спели. Тихонечко.

— Да ну вас, пойте, — улыбается Лида.

Они тянут Даргомыжского на два голоса, тихо. Саша танцует – сидя, незаметно: запрокидывает голову, что растрёпанные рыжеватые волосы падают на плечи. Не стригся давно. Надо сказать. На нём клетчатая рубашка со странным круглым воротничком. Не иначе – отцовская. Об одежде не заботился – случалось, и Ванины старые вещи донашивал.

Родители его с севера – металлурги. Деньги присылали, к дорогому врачу водили – чтобы выслушал сердце, чтобы сказал. Сказал – аритмия. Ждите. Саша вырос, и ждать стало нечего.

Лида смотрела на Сашину рубашку. Поймала Ванин взгляд.

И вспомнила нитки, пустой рукав, папиросы «Ракета» — и ответила взглядом чистым и спокойным. Я не виновата. И в том, что он целыми днями у нас в комнате – не виновата.

Комнату дали, когда она уже на втором месяце была. Ждали, маялись, коменданту писали что ни день.

И вот дали ключи – от угловой на втором этаже: огромной, тридцатиметровой, светлой. Обои стёрлись и слезли лоскутами, но ничего – собрались, сварили клейстер, подклеили. Перенесли картонные коробки с нотами, тетрадками.

Завели веник, железный совок. И перестали скидывать со стипендии на общий стол, зажили своим домом. А когда Ваня уехал, Лида стала с девочками по-прежнему и еду покупать, и разное по мелочи. Даже хотела в старую комнату вернуться – койка-то пустует, и теплее со всеми.

Остановило только – ведь узнает комендант, что пустует комната, отбёрёт. А Ваня вернётся – куда вернётся? В девчачью комнату на четыре койки?

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (61 оценок, среднее: 2,70 из 5)
Загрузка...